Акция Архив

"Северная звезда"-2018

"Северная звезда"-2018

Обнародован список финалистов «Северной звезды»-2018

Литературная премия журнала "Север"

Литературная премия журнала "Север"

Лауреатами за 2017 год стали Андрей Фарутин (г. Петрозаводск), Александр Титов (Липецкая обл.), Олег Мошников (г. Петрозаводск), Алексей Казаков (г. Челябинск).


Позвоните нам
по телефону

− главный редактор, бухгалтерия

8 (814-2) 78-47-36

− факс

8 (814-2) 78-48-05

Free counters!

"Север" № 05-06, стр. 19

Части речи

Зиновий САГАЛОВ, ПРОЗА


Зиновий САГАЛОВ

г. Аугсбург, Германия

ЧАСТИ РЕЧИ

Кто предложил, не помню, – изгладилось, выветрилось из памяти. Да и какая разница? Всем сразу пришлось по кайфу – консенсус в квартире был полнейший. Муська рыжая отхватила себе глагол – попробуй не дай! «Божественный глагол!» – сказал поэт. Самое лучшее. Карболкин, полковник в отставке, забрал прилагательные. Числительные никто не хотел брать – обойдемся, мол, без них. Долго базар вели по существительным: желающих было много, но дали Арону Копеловичу, чтоб не скулил, что еврейскую национальность опять гнобят. Райка выпросила местоимения. А Игорь – он тоже к нам подключился, без работы ведь, делать нечего, дома кантуется, – получил наречие. Я лично, чтоб думать меньше, не напрягаться, оставил себе междометия. Но обязали писарем быть. Такое вот распределение было.

 В первый день, когда сошлись на общей кухне, получилось так.

– Начнем! – сказала рыжая Муська. – Трепаться не дам. Дальше все по регламенту.

Долго и вдумчиво все мы, собравшиеся, молчали. Кто губами шевельнет беззвучно, кто от нервов ногой дрыгнет, кто очочки снимет, а кто, наоборот, наденет. Друг на друга глядим украдкой и глазки отводим, будто в уборной встретились за неприличным занятием.

Каждый боится муть ляпнуть и долболобом прослыть. А время идет в томлении и тишине. Слышно даже, как зеленые мухи бессовестно по кухне барражируют, выпучив свои фасеточные глазки на небывалую в нашей кухне молчанку.

Вдруг Игорь кашлянул. Все на него – ну, начинай, мол, ты же самый юный, тебе и лажануться извинительно по молодости лет. А Игорек и вправду рот раскрыл, еще разок перхнул и произнес:

– Вчера…

Точно сказал, как обусловлено было, – он ведь ответственный за наречие! И от этого простого слова – не вру! – легко нам и свободно стало. Оживились мы все, задышали, заерзали на табуретках, заулыбались друг другу. А потому что умное слово придумал, живое, как родничок, – из него любая история истечь может. И записал я его в тетрадочку, слово это, с превеликим удовольствием: «Вчера».

Опять помолчали мы, но уже совсем капельку, разминаясь мыслями.

– Студент Шишечкин, – вдруг пальнул мудряга Копелович, победно оглядывая всех нас.

Мы закивали одобрительно: в точку! Два слова, но ведь существительные оба. И уже герой обозначен. Студент. И фамилия улыбчивая, нестандартная. Записал я и чувствую: завязывается история. Так, наверное, и настоящие писатели пишут: словцо к словцу цепляют и получается огромный романище.

Полковник Карболкин, убив злобную муху на щеке, поднял руку – просил слова. Дисциплинка у старика – порядок в танковых частях! Муська как председательша милостиво тряхнула рыжими лохмами: давай, мол, ждем.

– Молодой, высокий, широкоплечий, – браво выпихнул из усатого рта целых три прилагательных отставной полковник. – Через запятые – не забудь! – бросил он писарю, то есть мне.

 Глаза его светились радостно. А мы сразу мозгами завяли. Молодой – ладно. Высокий – ну, допустим. А насчет плеч – перебор, таким в армии место, на правом гвардейском фланге, нетипично для студента.

Но перечиться не стали – каждый своей частью речи располагает как полный ее хозяин, чего мелочиться?

Муська тут же вперед двинула, выводя фразу на смысловую дорожку. Брякнула глаголом и прожгла наши сердца неожиданным словесным сюрпризом:

– Подскочил…

Ну и выдала лахудра! Уставились мы гневными глазами сперва на нее, потом в пол – от смятения в душе. Ну что она этим «подскочилом» имела в виду? Думаем, башку себе раскалываем. Каждую ерунду на облезлых досках старательно выискиваем. Где тараканчик дохлый, скрючив лапки, на спинке лежит. Где штукатурка сыпанулась. Думаем вроде бы. А что сказать дальше – никто не знает. Творческий тупик, сбой программы. Чего этому молодому, высокому, широкоплечему подскакивать?

«Постойте, – мыслю я, – может, он баскетболист? В спартаковской красной майке, с перебинтованным коленом. Тогда и этот «подскочил» подходит. А чтобы мяч в корзину зашвырнуть!» Здорово придумал я, логично: нашел этому Шишечкину достойное дело. А вот сказать не могу: междометиями что опишешь? Минута проходит, другая.

Старик Копелович, еврейская голова, черепушка лысая, вдруг брякает:

– На кровати...

Получается вроде по логике складно: подскочить на кровати можно. Записал я Арончиково словцо, но с мучительным авторским сожалением. Ведь сгинул мой спартаковский баскетболист, прыгнул в уме, да так и не дотянулся до корзины. Уложил его Арончик в постель. Ну что ж, его право. Постель так постель. Может, с девкой лежит наш Шишечкин? Стал я дальше развивать мысль. Зимнюю сессию спихнул, куча времени. Чем же еще заниматься молодому и широкоплечему? Отлично, братцы!

Поставил я после «на кровати» точку и вздохнул облегченно: уф! Одолели первую фразу! Лихо закручивается: с первых слов – любовь, как классики нас приучали в школьные годы: «Все смешалось в доме Облонских». Помните? Только дальше как? Почему «подскочил» на кровати студент Шишечкин? От удовольствия любви? Но, насколько помнится из молодых незабвенных лет, мужик после этого дела в бессилии откидывается на подушки, а не подскакивает, как петух. Это – отступление от реализма. Можно, правда, предположить, что подскочил он, не прерывая текущего момента, а чтобы сменить позицию? Нет, стоп, это уже «Камасутра». А мы обусловились: без порнухи. Забрать девку, не место ей у нашего Шишечкина. Отвлекает, сучка, от учебы. Предположим, что он всю ночь зубарил, скажем, термодинамику, «хвост» у него, и лег на рассвете. В постели лежит, накрывшись с головой одеялом. Рисую себе в мозгу картину и радуюсь. Придумал я здорово, но как же это выразить междометиями?

И тут меня осенило. Разразился на всю кухню звукоподражательной частью речи:

– Дзынь-дзынь-дзынь…

Повеселел народ. Понял, что увел я студента от ночного разврата, разбудил, чтобы в институт бежал. Порадовался я, что выбрал междометие. «Дзынь» – и фраза закруглилась. Надо третью начинать.

Райка, сделав очередную петлю, положила на колени сиреневое свое вязанье и произнесла нежно:

– Он…

Все верно, местоимение заменило молодого, высокого, широкоплечего студента Шишечкина двумя буквами. Научились мы владеть словом! Краткость – сестра таланта! Пошли дальше, ребята!

– Нажал... – догадалась рыжая Муська, памятуя о звенящем до сих пор будильнике. 

– Кнопку будильника... – незамедлительно подхватил Арончик.

– И быстро… – уместно вставил наречие Игорь.

Тут Муська разошлась, показала всю силу глагольного слова:

– Умылся, побрился, оделся и выскочил…

– На улицу, – добавил существительное Арончик и тем благополучно закончил третью фразу.

От напряга устали мы, решили передых сделать. Полковник Карболкин принес полбанки деревенского самограя, Райка – котлет, Игорь пару соленых огурчиков. Выпили за первую фразу, потом бахнули за вторую, за третью. Писательское дело – оно требует подзарядки. Очень нам полюбился этот студент Шишечкин, которого мы произвели на свет божий.

– Зима, мороз лютует, – вздохнула сердобольная Райка. – А мы его на улицу погнали.

И мы тяпнули еще по маленькой, за студента, чтобы он согрелся.

– А что ж ему, молодому, задницу дома чухать? – вразумительно сказал полковник.

– Ему гранит грызть надо, – с надеждой сказал Арон Копелович. – Научный, я имею в виду. Мой Левка, вы же все помните Левку, академиком мог стать, скажете нет? Так они его в аспирантуру не приняли, на стройку коммунизма прорабом отправили. А у Шишечкина с пятой графой полный ажур. В первом томе кандидатскую защитит, во втором – докторскую.

– А сколько у нас томов будет? – уныло спросил Игорь. – Меня ж на работу взять могут.

– Томов, думаю, десяток, не меньше, – сказала Муська. – Вон как хорошо началось. А жизнь у Шишечкина большая будет и интересная, как сто сериалов.

– Если учиться не пожелает, я его в армию отправлю,– сказал полковник Карболкин. – Контрактником в горячую точку!

– Ты отправишь! Хозяин нашелся! – вскипела Муська. – Как все решим коллегиально, так оно и будет.

– Не надо в армию, он способный, наше дело – помочь ему, – чувствительно зашептала Райка. – Я его уже, знаете, люблю, Шишечкина нашего! Как одинокая на всем свете женщина я вот только что решила: кофту распущу, нафига мне она, лучше свитер свяжу. Ему. Теплый, под горло. Ты, Муська, когда глаголами своими шарахала – «умылся», мол, «побрился», «оделся» – а во что оделся? На улице минус восемнадцать, между прочим. Голову наотрез – у него свитера нет. Выперли бедную Шишечку нашу на лютый мороз.

– Это Арончик зевнул. Чтобы одеть, существительные нужны, – отбивалась Муська. – Ты, подруга, пробовала одними глаголами одеться? То-то.

Копелович признал свою промашку.

– Дубленку ему дам, пожалуйста, – заторопился он. – Шарф мохеровый вокруг горла, «жириновочка» с козырьком на голове. Чем плохо? А ты допиши, прошу, – обратился он ко мне. – Шишечкин еще из подъезда не вышел.

– Он зубы, между прочим, не почистил, – сказал Игорь, укоризненно глядя на Муську. – А идет в институт. Тоже Муся Зеликовна упустила. – Игорь слыл в квартире аккуратистом по части мелочей туалета и этикета. Это было наглядно видно по его выхоленной, как ангорская кошка, бородке.

– Я сказала «умылся», – убийственным голосом, не допускавшим возражений, отрезала Муська. – Значит, и зубы его туда вошли – в мытье. Ладно, кончаем базар. Строгаем четвертую фразочку. Фейхтвангер – такой писатель был, может, слышали, про безобразных герцогинь писал – в день по тридцать страниц надиктовывал. Один – и по тридцать страниц. А у нас – позор! – целая бригада. За полтора часа – три фразы!

Права Муська – ничего не скажешь. Взялись – значит, вкалывать надо. Тем более сериал по телику скоро – разбежимся по комнатам.

Кто же начнет? А? Повертели мы шеями и в задумчивости остановились на Игоре. Снова на нем. Опыт есть, выкатывай , мол, наречие, мужик, и пойдем по четвертой фразе.

Игорек прикрыл самодовольные глаза веками, провел ласковой ладошкой по шелковой ангорской бородке и выпустил на свет наречие, короткое и внезапное, как выстрел.

– Вдруг... – сказал он и обвел всех победным взглядом.

Все приготовились, раскатали мозги. После такого внезапного слова что-то не совсем обычное должно случиться. Начали думать.

И в это самое время раздался звонок. Мы переглянулись, написав на своих отвлеченных от житейской суеты лицах досадливое недоумение.

– Катька это, с третьего этажа, – вздохнула Раиса, успевшая уже размотать половину кофты на нитки. – Ну надо же, именно сейчас приспичило!

– За луковицей, – насмешливо сказал Арончик. – Или алкоголь учуяла.

– Не открывать! – гаркнул полковник Карболкин. – У нас – творчество.

В дверь позвонили еще раз, потом с настойчивостью – еще и еще.

– Похоже, что милиция, – сказал Игорь. – Надо бы открыть, Муся Зеликовна. Могут пришить сопротивление властям.

– Никаких условий для творческих людей, – возмутилась от всей души Муська. – Кошмар! Что ж нам, в Переделкино бежать?!

Арончик, сидевший ближе всех к входной двери, испросил глазами позволения открыть и двинулся в прихожую. А через минуту в дверях кухни стоял, отряхивая снег с меховых отворотов дубленки, рослый плечистый парень, улыбаясь красными от морозной стужи щеками. Мы обомлели.

– Во-первых, разрешите представиться, – сказал он и стянул с головы «шапку-жириновку», – ибо вы меня не знаете и, по правилам хорошего тона…

– Знаем! Знаем! – завопили мы дружно, как на стадионе, когда гол забьют, и втащили удивленного парня в кухню.

– Может ли мать не знать свое чадо? – загадочно закатила глаза бездетная по жизни Муська.

– Ты – Шишечкин, студент. Благодаря мне ты явился на свет, – гордо повел хилыми плечами Арон Копелович.

Гость перевел глаза с Муськи на Копеловича, улыбнулся им мягко и сказал:

– Простите, товарищи, тут какая-то путаница. У меня и папа, и мама… В Астрахани живут. А вас я вижу, извините, в первый раз…

– Садись, парень, садись. Потолкуем! – скомандовал полковник Карболкин.

Игорь тут же подставил табуретку, усадил гостя.

– Фамилия твоя Шишечкин? – продолжал допрос полковник.

– Ну, Шишечкин.

– Без всяких «ну». Я в разведуправлении танковой армии служил. Отвечай по форме. Понял?

– Понял.

– Ты студент?

– Как вам сказать… Вообще-то, я учусь, на третьем курсе. Но подрабатываю в риелторской конторе. Позвольте мне объяснить цель моего прихода.

– А как же с аспирантурой? – заглянул ему в глаза Арончик. – Мой Левка ввиду пятой графы тоже за «бабками» погнался, и – пшик! А голова была как палата мер и весов.

– Мы на вас возлагаем такие горячие надежды, – изогнув томные брови, произнесла Раиса. – Вы уж нас не подведите.

– Гранит грызть будешь, – зашептал ему на ухо Копелович, – академиком станешь. Мы тебя на Нобелевскую выведем. Вот увидишь.

– Но не раньше десятого тома, – строго оговорила Муська. – Путь в науку тернистый, нобелевку надо заслужить.

Студент Шишечкин обвел внимательным взглядом всех нас, потом покосился на стол с опорожненной поллитровкой и закусоном. И сказал, понимающе улыбнувшись:

– Я, может, не вовремя, товарищи. У вас, вижу, какое-то торжество сегодня.

– Да, – сказала Муська с гордостью, – празднуем день зачатия.

Шишечкин сделал вид, что улыбнулся:

– Не буду мешать, товарищи, зайду в другой раз.

И он рыпнулся, чтобы встать.

– Сидеть! – рявкнул полковник Карболкин и положил властную руку на плечо студента. – Отвечай: зачем пришел? Кто послал?

– Да я… Послушайте, я ведь и хотел с этого начать, – сказал Шишечкин и поспешно, обрадовавшись, открыл замки коричневого кейса. – Риелтор я, фирма «Альфа и омега». Слышали? Нет? Ну, не важно. У меня для вас чудесное предложение… Можно мне столиком воспользоваться? Спасибо, я с краешку. Вы даже не представляете, как сейчас обрадуетесь. Наша фирма послала меня, чтобы всех вас осчастливить. Да-да! Сейчас, сейчас, мои дорогие, я все вам объясню…

Он захлебывался в словесном потоке, перебирая бумаги и выкладывая их на клеенку стола, а мы, окружив его, смотрели только в кейс, пытаясь увидеть там обандероленные, как в кино, купюры зеленых бумажек, которые должны принести нам счастье. Но там их не было.

– Вот вы, Муся Зеликовна, – продолжал между тем Шишечкин, – живете в комнате на одиннадцати квадратных метрах. Так?

– Ну, допустим, – сурово набычилась Муська. – Кому какое дело, сколько метров?! Это моя личная жизнь. И откуда вам известно, между прочим, как меня зовут? Мы с вами на пляже рядышком лежали или на Кавказских минеральных водах нарзанные ванны принимали?

Мы грохнули: вот отмочила! Но Шишечкин не растерялся:

– А у нас на всех жильцов данные. И план всей вашей квартиры № 15 тоже имеется.

Он развернул чертежную синьку и ткнул пальцем в какой-то квадрат.

– Здесь товарищ Копелович проживает, четырнадцать с половиной метров. А эту комнату занимает полковник Карболкин… Синицына Раиса Федоровна – вот, угловая комната с маленьким окошком…

– Хватит, – сказал полковник. – Вы вторглись в нашу квартиру и нарушили закон о неприкосновенности жилища. Я звоню в полицию.

– Погодите, – сказала сердобольная Рая. – Мы ведь не дали ему договорить.

– Ну да. Где, в чем наше счастье? – спросил Игорь, огорченный тем, что кейс закрылся.– Покажите его.

– Охотно! – воскликнул Шишечкин и взял со стола лист бумаги. – Вот ваше счастье, Игорь Анатольевич. Подпишите бланк заявления и получите изолированную квартиру с балконом на проспекте имени Николая Щорса.

– Я?

– Да. Именно вы и каждый из жильцов вашей квартиры.

– Не верю! – воскликнула Райка надрывным голосом режиссера Станиславского. – И с балконом?

– Да, Раиса Федоровна, именно с балконом, вы, например, на Каштановой, 13.

– Дорогой мой… Да я всю жизнь мечтала… Чтоб отдельно жить… – прослезилась Райка. – Разрешите с вас мерку снять. Я вам свитер теплый свяжу.

– Я зайду к вам завтра, возьму подписанные заявления. И тогда обмерите меня. Договорились?

Шишечкин встал, надел «жириновочку», стал прощаться с нами – с каждым за ручку.

– А кто здесь проживать будет? – поинтересовался полковник Карболкин.

– Никто. Салон здесь будет дамского белья. Центр, первый этаж, парковка отличная, удобно. И дамскому белью, и вам. Все в выгоде. Рад, товарищи, что мы нашли с вами общий язык. До завтра! Пока!

И сквозанул этот Шишечкин так же вдруг, как появился.

А у нас тут как началось! Игорек две бутылки по ноль семь приволок из гастронома, консервов, куру загриленную. За сбывшуюся мечту пили, за каждую одинарочку с балконом и совмещенным санузлом, за салон исподнего дамского белья, за благодетельную фирму «Альфа и омега» и, конечно, за нашего дорогого Шишечкина, которого мы породили, отдав ему самое лучшее, что было во всех нас. Арончик – мудрую еврейскую голову. Полковник Карболкин – армейскую выдержку и дисциплину. Муська – языкастость свою и способность выкручиваться из ситуаций. От Игоря, аккуратиста нашего, перешла к Шишечкину, как мы это подметили, забота о своем внешнем облике, умение обходительно вести деловую беседу. Раиса передала Шишечке свою нежность (не считая обещанного вязаного свитера из теплой овечьей шерсти).

Когда все восхищенные слова были торжественно озвучены, а питья, само собой, уже не оставалось, разобрали мы заявочные бланки, стали вертеть их во все стороны в своих непослушных, как у пьяного человека, руках. И отметили с большим удовлетворением, что все графы каллиграфически заполнены, а нам только паспортные данные осталось проставить и подписью собственноручно скрепить. Молодчага Шишечкин! Деловой мужик! Мы старательно слили из трех порожних бутылок остатки (каждому нацедилось на посошок) и отметили доброту сердца нашего новоявленного коллективного сыночка, позаботившегося о своих как бы настоящих родителях.

– Каштановая улица в зелени утопает, я знаю, там у меня подруга живет, – с мечтой в глазах сказала Райка. – Буду на балконе вязать, на свежем воздухе.

– На Щорса «семерка» ходит или «шестнадцатый»? – спросил Игорек, но ему никто не ответил, каждый занимался своим новым местожительством.

Арон Копелович и Муська оказались соседями – обоим выделялись квартиры на бульваре Мичурина, только в разных домах.

– Ура! – воскликнула Муська. – Каждый день друг к другу – чаи гонять. Правда, Арончик?

– И не только чаи, – загадочно произнес Копелович, блеснув лысиной.

– В гетто будете жить, по блату, – буркнул совсем без антисемитского душка Карболкин. – А мне с Третьей Песчаной как до вас добираться? Автобусом – два часа, не меньше.

– А вы «газелью», – сказал Игорь, – маршруткой в смысле.

– Кувыркаться они любят, «газели» эти. Я в танке под огнем шел – ни один мускул не дрогнул. А «газелек» этих, честно скажу, остерегаюсь – ну их! Из-за ваших чаев богу душу отдашь.

Полковник встал и прошелся по кухне возмущенным строевым шагом. Вдруг челюсть у него отвисла, глаза ошарашенно выкатились. В чем дело, думаем. А Карболкин громовым голосом:

– А кто скажет мне, господа хорошие, что с творчеством нашим теперь будет? А?

Мы обомлели.

– Конец, значит, хенде хох? – презрительно сощурив глаза, добивал нас полковник.

– А ведь десять томов задумали… – произнесла Муська. – Теперь что же – псу под хвост?

– Какого черта его сюда принесло? – сказал Копелович.

– Кого? – спросил Игорь, хоть всем было ясно, что речь шла о Шишечкине.

– Неприятный тип, барыга, – сказал Арончик. – Ему – в институт, а он заявился к нам «бабки» заколачивать.

– Поссорить нас пришел, – сказала Муська. – Мерзавец.

– Нос у него какой-то длинноватый, – задумчиво произнес полковник Карболкин. – Пусть наши евреи не обижаются, но… довериться ему нельзя. Неискренний, лживый, скользкий какой-то. Хоть мы его сами и сотворили, но… Уж я людей насквозь вижу. Никакой пощады!

И при этих словах полковник разорвал свое заявление и бросил клочки на стол.

– Вы знаете, – сказал Арон Копелович, – я тоже потерял к нему всякий человеческий и писательский интерес. Прощелыга, мошенник. Какой он, извините, нобелевский лауреат! Присоединяюсь к вам, товарищ полковник. Как еврей и гражданин.

Через минуту груда бумажных обрывков лежала на мокрой клеенке.

– Зачем же я кофту распустила? – сказала в тишине Райка.

– А ведь он завтра придет, – сказал Игорь. – И что мы ему скажем? А?

И тут еврейская лысая голова, наш Арончик, сказал мне:

– Вырви страничку. Даю существительные. Студентка Вероника Ершова…

– Молодая, красивая, стройная… – добавил ответственный за прилагательные полковник Карболкин.

И мы понеслись, наверстывая упущенное время. До мексиканского сериала оставалось еще сорок пять минут.

Назад