Акция Архив

"Северная звезда"-2018

"Северная звезда"-2018

Продолжается конкурс "Северная звезда"-2018. Дедлайн - 30 сентября.

Литературная премия журнала "Север"

Литературная премия журнала "Север"

Лауреатами за 2017 год стали Андрей Фарутин (г. Петрозаводск), Александр Титов (Липецкая обл.), Олег Мошников (г. Петрозаводск), Алексей Казаков (г. Челябинск).


Позвоните нам
по телефону

− главный редактор, бухгалтерия

8 (814-2) 78-47-36

− факс

8 (814-2) 78-48-05

Free counters!

"Север" № 05-06, стр. 189

Ёлоп

Юрий КУЗИН, Проза


 

Юрий КУЗИН

г. Санкт-Петербург

 

ЁЛОП

 

– Пианино! – восторженно произнесла Женька. А потом бросила трубку.

Пианино было куплено ей. Впрок куплено. Чтобы завидовали. Тут же начались смотрины, экскурсии, в которых «чёртов ящик» был гвоздём программы.

Насупив брови, Женька тыкала меня в грудь пальцем, да с такой яростью, что было понятно: шутить она не намерена. А потом буркнула:

– Чур, не лапать…

Я и не «лапал». Хотя, признаюсь, меня так и подмывало подбежать к этому «гробику на колёсиках» и наподдать ему ногой.

Женька хмурилась. Казалось, она слышит шорох моих мыслей, видит всю эту возню в моих мозгах и только делает вид, что не замечает.

Точно птица с длинным, как клюв дятла, пальцем, кончик которого венчал загнутый крючком коготок, она выцарапала крамолу из моей головы, как личинку из-под коры дуба. А потом сказала, точно отрезала:

– Моё!

Запрет касался и книг, которые я мог порвать, и пластинок, которые непременно разбились бы – стоило мне взять их в руки.

Вконец одичав, я слонялся по бескрайним джунглям тётушкиной квартиры, боясь угодить в капкан или стать жертвой отравленной стрелы.

Мать коробили все эти табу.

– Жадная, как её мать, – сказала она о племяннице, когда, поужинав тётушкиными пельменями и проведя битый час в сестринской ванне, я плёлся домой.

Тут же в голове матери созрел план, как утереть нос старшей сестре, а заодно и племяннице. 

Вендетту следовало начать немедля и непременно с приобретения скрипки, на которой я буду блистать, как Паганини, раз сестра не желает, чтобы я стал Рихтером.

В скрипке были свои резоны. Во-первых, она меньше и легко уместится  в нашей узкой, как пенал, комнатке – без воды, душа и с удобствами в коридоре; а во-вторых – она дешевле, ведь для бедняков, считавших копейку, это что-то да значит.

Быстро был найден учитель по классу скрипки, бравший по два рубля за урок, итого – 16 за месяц.

Скрепя сердце мать наскребла нужную сумму, надеясь, что ждать, когда мой слух прорежется, долго не придётся.

Музыкальный класс, в котором я учился, был в двух шагах от школы. По сути, это была раздевалка, примыкавшая к спортзалу, с единственным зарешёченным оконцем.

После продлёнки, два раза в неделю, я спускался в этот «круг ада», где меня поджаривали на сковороде, поливая маслом до хрустящей корочки. Казнь была поручена бесу с длинным птичьим носом и родинкой на правой щеке.

Сказать, что я был туп, значит, ничего не сказать. Я был непроходимо туп, что позволяло тирану прохаживаться смычком по моим ладоням, а ещё называть «ёлопом», что на львовском диалекте означало «болван».

Скрипичный концерт Ридинга был моей плахой. Раз за разом, приходя на экзекуцию, я лишался какой-нибудь части собственного «я», как приговорённый к четвертованию – руки или ноги.

Чего я только ни делал, чтобы не выглядеть идиотом: часами простаивал у пюпитра, пел ноты, как пономарь, и даже скособочился (левое плечо – выше, правое – ниже), но всё напрасно: Ридинг переворачивался в гробу, мать посыпала голову пеплом, а бес подливал масла в огонь, как искусный повар, знающий толк в готовке.

 

Кругленькая, как головка сыра, мать таяла на глазах. При взгляде на меня сердце её обливалось кровью, а разум призывал к мести, в которой мне была уготована роль «карающей длани». Чтобы потешить своё самолюбие, мать даже выцыганила меня у «носатого», чтобы привести к виртуозу, который уж «точно знал, как развить слух».

 «Новый» был высоким, русским, с длинными, как у Паганини, пальцами. Был любезен, ходил циркульным шагом и поминутно заглядывал мне в глаза, точно пытаясь разглядеть в них искру божью.

Правда, сделать это было не просто. Узкие, как у мурзы, щёлки мои покрывала поволока, сотканная из горя. Скрипку я ненавидел люто. И даже подумывал объявить об этом. А ещё я верил, что Бог, которого нет и которого выдумали, наверняка протянет мне руку – стоит попросить.

Случай представился. Предстоял концерт. В программе был всё тот же Ридинг, но с партией фортепиано в качестве аккомпанемента. Начал я с того, что не вступил, когда, сыграв увертюру, пианист с копной седых, как у Листа, волос тупо уставился на меня. Он повторил «зачин», кивая мне каждые четыре такта, словно вкладывая костыли в мои слабеющие руки. На этот раз я вступил, но пока добирался до середины пьесы, раз пять сфальшивил, взяв на полтона ниже там, где следовало взять выше. Казалось, я должен был сгореть от стыда, но не тут-то было. С каким-то дьявольским удовольствием я провёл целым смычком там, где требовалась половина, сыграл вместо восьмушек шестнадцатые, бемолям предпочёл диезы, и вообще – всячески вредил мелодии, превращая изящный её рисунок в безумную чехарду. Я был в ударе. Ноты срывались с моего смычка, как перезрелые, забродившие сливы. Срывались и хлопались о паркет, что вызвало ропот в публике. Это обстоятельство, однако, ещё больше раззадорило меня. Я почувствовал себя матадором с мулетой в руке. Я вонзал шпагу в сердце Ридинга, не оставляя его концерту ни единого шанса. Я ликовал. И было отчего: наконец-то я взмылил лошадку по имени Месть, то пуская её галопом, то рысью, то иноходью.

 «Новый» сидел, закрыв лицо длинными, как у Паганини, пальцами, и тихо плакал.

Ну, вот и финал. Вскочив, учитель быстро отвел мать в сторону и, сложив молитвенно ладони, потребовал «перестать мучить музыку». «Да и ребёнка, – добавил он, заикаясь, – тоже не мешало бы пожалеть».

На другой день, всплакнув, мать забрала документы. Началась новая, бесшабашная жизнь, о которой я и мечтать не мог. О, что это было за счастливое время! Я не должен был больше зубрить урок, разбираться в легато и стаккато, взгромоздившись на табурет, пиликать на радость тётушкам, получая горсть мелочи в награду. А ещё я перестал изнывать от боли в пальцах, изрезанных струнами. И никто, включая и «Виртуоза», не мог заставить меня канифолить смычок или срезать с него конский волос. Но главное, я был избавлен от муштры. Навсегда. Навеки.

Но чувство свободы имело и оборотную сторону. И вскоре я стал тосковать по своим обидчикам. Да, представьте себе, я узнал, что такое фантомные боли, когда лишился «ноги» – так я называл скрипку. Но с ней было покончено. Я вытравил её из памяти. Я запретил себе брать скрипку в руки – никогда и ни при каких обстоятельствах. И сегодня я верен этому табу.

Правда, спустя годы вспоминая о своих злоключениях, я всё меньше склонен себя жалеть. Я не был талантлив, чего греха таить. А ещё я не любил музыку. Не любил и не знал. Не знал, что за любовь, которую к ней питаешь, музыка не сулит ни наград, ни воздаяния, ни мзды. Ничего, кроме разве что крошек, которые гений забыл смахнуть со стола. Такая вот скромная плата. Но я не дорожил даже такой малостью. И крохи, забытые кем-то на столе, я всегда собирал в кулачок, чтобы сунуть в рот.

 

Назад