Акция Архив

"Северная звезда"-2017

"Северная звезда"-2017

Объявлены лауреаты "Северной звезды"-2017

Литературная премия журнала "Север"

Литературная премия журнала "Север"

Лауреатами за 2017 год стали Андрей Фарутин (г. Петрозаводск), Александр Титов (Липецкая обл.), Олег Мошников (г. Петрозаводск), Алексей Казаков (г. Челябинск).


Позвоните нам
по телефону

− главный редактор, бухгалтерия

8 (814-2) 78-47-36

− факс

8 (814-2) 78-48-05

Free counters!

"Север" № 03-04, стр. 74

Роман

Ирина ЛЬВОВА, Проза


 

Ирина ЛЬВОВА

г. Петрозаводск

 

РОМАН

 

1

Мне было не по себе этой весною. Скука, раздражение, тоска – обычные болезни человека, готовившегося перевернуть мир, а теперь с трудом переворачивающего страницу книги, – одолели меня. Мой роман с литературой был завершен. И я не знала, чем заполнить окружившую меня пустоту. Раньше я бы рассказала о смертной тоске, тошноте – с их описания начинаются хорошие романы, – но у меня не осталось слов. Что бы я ни сказала – все звучало уныло и плоско.

Я хотела начать жизнь, где не было бы слов или они не имели большого значения.

– Со мною бывало такое, – сказал мне Андрей, когда мы вместе шли с работы, каждый к своей машине. Был душный июньский вечер: ни двигаться, ни разговаривать не хотелось. Но Андрей, казалось, не замечал изнуряющей духоты, а говорил горячо и громко: – У меня есть одно верное средство от любой тоски.

Я знала лекарства Андрея. Он уходил то в монастырь, то в запой, ездил в Индию и занимался коммерцией. Его бросало из крайности в крайность, как бывает с людьми одержимыми и чувствительными.

– Пришло время для недеяния. Ты плыла изо всех сил, а теперь нужно просто лечь на воду. И все наладится само собой.

– Дело не в плаванье, – сказала я. – Дело в любви. С любовью не так-то просто.

– Любовь? – переспросил он. – Любовь не опустошает.

Вновь это были слова. Я вспомнила о молчальниках и всех тех, кто хотел вырваться из словесных сетей. Их попытки были напрасными. Слова растут и живут вместе с нами, мы прячемся под ними, как грибы под деревьями, высасывая смысл для наших жизней.

– Ты знаешь, в чем обычно причина хандры? В несовпадении со временем. Время – коварная вещь, если не попал в него – все, жди еще лет двести, когда вы с ним встретитесь. А кому хочется ждать? – продолжал говорить Андрей. – Ты не веришь, но я знаю место, где времени нет. Настоящая тихая заводь, тысячу лет, один день – все одно. И тишина неописуемая, как на картине. Там невозможно не написать роман, он приснится тебе в первую ночь. Ведь какой ты журналист? Ты – писатель. Тебе нужно поехать туда. Кстати, там у меня есть дом.

Внезапно мне захотелось говорить о себе, о безответном романе с литературой, о больших надеждах. Белая ночь с незаходящим солнцем повисла над нами, обещая жизнь вечную.

В следующую субботу я уже ехала с Андреем в его дачный домик. Деревушки со странными названиями сбегались нам навстречу: Княжичи, Солдаты, Вторые Ворота, Старый Угол. Все они были на одно лицо, невзрачные, сонные, и серая зелень прикрывала их своим камуфляжем.

Дорога, лежавшая среди полей, свернула в лес и, петляя, привела к скалистому перешейку между двумя озерами: к одному из них плавно спускалась маленькая деревушка, у другого расположились несколько дачных домиков. «Середина» – гласила старая табличка у дороги.

Место, куда мы приехали, было живописнейшим: зеленые волны леса уходили вдаль, старые сосны выстроились вдоль обочины, а впереди звенело июньское небо чистейшей голубизны.

Домишко Андрея, отделенный от соседских домов зарослями малины, был горбатым и ветхим. Дорожка к дому заросла, травы буйствовали вокруг. Девичий виноград и хмель скрывали облезлую краску стен. Кругом разлита была тишина, клейкая, знойная.

– Настоящая писательская берлога, – сказал Андрей весело. Ему нравилась своя затея. Он был из тех людей, которым нравилось жить.

Я подумала, какой роман здесь можно написать. Сквозь кустарники и травы сквозила вечность. Я знала, что вечность должна светиться сквозь текст хорошего романа.

– Траву мы сейчас скосим, – сказал Андрей, – будет настоящая писательская дача.

Мне все больше нравилась безупречная тишина этих мест. Я бы назвала ее исчерпывающей. Я хотела погрузиться в нее. Это была бы моя Индия.

– В доме никто не живет, – рассказывал Андрей. – Когда-то очень давно я приезжал сюда рыбачить.

– Зачем же тебе этот дом?

– Он не мой, а родителей жены. Тесть построил его, когда еще был советским инженером. А потом разбогател, сбежал из страны, и дом оказался никому не нужен.

– А твоя жена бывает здесь? – спросила я, стараясь скрыть любопытство. О жене Андрея в редакции ходили невероятные слухи. Она была то ли актрисой, то ли художницей, много путешествовала на деньги отца, потакавшего ее желаниям.

– Нет, Ника сюда не ездит.

Я не люблю оставленные дома, живущие много лет без хозяев. Они беззащитны перед одиночеством, безумием, и со временем в них поселяются призраки.

Андрей распахнул дверь.

– Вот гостиная. Есть еще комната на чердаке. А когда жарко, спать можно на веранде.

 Я вошла в комнату. У стены стоял стеллаж с журналами «Наука и жизнь», «Вокруг света», рядом приемник ВЭФ, в углу сервант с посудой из старых советских времен. Я узнала чашку с красными горошинами. У меня была такая в детстве. Я чуть не заплакала, увидев ее.

Я подумала, что, наверное, роман похож на этот дом, время застывает в нем.

– Озеро в двух шагах, а еще совсем рядом родник. Когда у меня бывала такая сушь… – начал Андрей.

– Что? – не поняла я.

– Ну то, что ты называешь тоской, меланхолией, так вот, я всегда старался быть поближе к воде, нет, не к водке, к воде, ведь мы вышли из воды и подсознательно стремимся к истокам.

– Да, да, – подхватила я, – кажется, об этом писал Мелвилл.

Андрей засмеялся, и его бородка, веселая, как у фокстерьера, задорно приподнялась. Он был похож на разыгравшегося щенка.

У меня в руках была завязка незамысловатого романа: он, она, красивые пейзажи, неизменный случай. Но даже для такого романа нужно хоть немного страсти, а мне неоткуда было ее взять.

Андрей разыскал косу и с удивившей меня сноровкой принялся расчищать путь к дому. Вкусно запахло скошенной травой, день становился щемяще-томительным, на моих глазах вырастала идиллия, патриархальный мир. Я взяла ведро и пошла на родник. Вероятно, настало время для описаний, для медленного кружения вокруг знакомых предметов, приятного поглаживания, нащупывания границ вещественного мира, поиска свидетельств своего действительного пребывания, присутствия в жизни каждую секунду, но я избегала описаний. Лишь когда вода ударила по жестяному дну, я не выдержала.

 – Боже, – сказала я. Поставила ведро на землю. Как красиво звучало: вода в ведре. Похоже на начало музыкальной пьесы. Я повторила вслух: – Вода в ведре.

Пока я ходила, прежняя идиллическая картина изменилась. У самого дома трава была скошена, и Андрей расширял пространство вокруг, методично уничтожая дебри растений. Я вспомнила описания жатвы, особенно живописные у Гарди, в красках восхода, исполненные гармонии, как музыкальное сочетание о-да-де-ре. Но здесь что-то было не так. Наконец я заметила, что Андрей снял рубашку и остался в одних коротких шортах, походивших на набедренную повязку. Без одежды он был неловок, страдальчески худ, как конь Дон Кихота.

Я пошла греть чай, боясь вообразить, кем Андрей предстанет следующий раз: лебедем, быком?

– Я верю в твой роман, – сказал Андрей, когда мы пили чай на веранде, как настоящие дачники. – Я думаю, что хороший роман должен быть социальным. Надо показать человека нашего времени, показать самому себе, потому что он не знает, каков он. Нужно передать воздух, настроение эпохи, ты знаешь. И нынешнее чувство апатии, ощущение тупика. Глобального тупика. Я хотел бы прочитать об этом. Я хочу литературу смыслов, литературу, объясняющую настоящее. Нам нужна революция, революция в сердце, а ее все нет.

Я хотела сказать, что мечтаю основать секту молчальников, но промолчала.

– Конечно, для романа нужен материал, – продолжал Андрей, – одной лирикой не обойдешься. Вот, например, история этого поселка – чем не тема романа? Когда-то он был большим, а теперь здесь всего восемь жителей, остальные дачники. На первый взгляд кажется, жизнь ушла отсюда, но на самом деле она стала другой, очень легкой. Ты понимаешь, о чем я? Жизнь пролетает мимо, и все труднее ее поймать, понять. Походи, поговори со здешними, ты услышишь много интересного.

Андрей начал пересказывать одну из своих журналистских историй, а я опять подумала, что это за штука – роман. Форма столь свободная, что кажется неопределенной.

И столь же неопределённа была жизнь в наступавших серых сумерках, стерших границы дня и ночи, очевидность целей, ясность смыслов.

Внезапно мы замолчали, и, как это иногда бывает, вдруг исчезли слова, чтобы продолжить разговор. Тишина наполняла теперь и маленький домик, и нас самих, сидящих рядом, одиноко пьющих чай. Андрей засобирался в город.

– Это необычное место, ты увидишь. Лучшее для медитации и всяких творческих откровений, – сказал он на прощание. На мгновение мне показалось, что он убегает отсюда. – И помни – это должна быть современная вещь обо всех нас.

В сумерках я не поняла, серьезен ли он или шутит. Я подумала, что совсем не знаю Андрея. Хорошо, что я приехала на своей машине. Я решила наутро вернуться в город.

 

2

Ночь была душной, тяжелые запахи старого дома не давали мне уснуть, и, промучившись два часа, я распахнула окна и двери. Прохладный воздух оживил меня. Мне казалось, что я необычайно бодра, но в то же время я знала, что сплю. Но и во сне мое сознание бодрствовало, опутывало словесной паутиной. Причудливая сеть слов не казалась мне странной, а только тоскливой, оттого что в жизни на самом деле все по-другому, особенно когда выйдешь из дому, окажешься в чужом дому, дому, до му, простое как молчание, молчание – это вымя (не забыть об этом, когда проснусь!), что в имени тебе моем? Черный квадрат меланхолии.

Мне снился роман, разорванный на фрагменты, бессмысленный, невнятный, но я знала, что смогу прочитать его. «Роман – это свобода», хорошо, что буквы написаны на песке, неужели рядом море? Моя цель – свобода.

Измученная, я проснулась наконец, вспомнила, где я, удивилась, что, просыпаясь, человек попадает в то же место, откуда ушел, и эта точка – роман. Роман – отношение человека с реальностью. А я – главное действующее лицо. «Я вышла из дома» – неплохое начало для романа.

Я вышла из дома. Было еще прохладно, но уже чувствовалось, что зреет душный день, а пока и земля, и травы наслаждались утренней свежестью.

От дома шли две дороги: и, как обычно, я задумалась, какую из них выбрать. Одна поворачивала налево, пряталась в зарослях, другая огибала дом и поднималась к скале. Как известно, что бы я ни выбрала, мне так или иначе пришлось бы сожалеть об утраченной возможности, и я стояла в замешательстве, пока наконец не разглядела едва заметную тропинку, бежавшую к ближайшему осиннику.

Как и при чтении книг, меня почти сразу охватило любопытство: куда выведет эта дорожка. Я шла, послушно повторяя все ее подъемы, изгибы, прорываясь сквозь густой мелколиственник. Внезапно я оказалась на берегу озера. На пригорке стояли золотистые сосны, в воздухе пахло молоком и солнцем. Тропинка здесь не заканчивалась, а бежала через брод к песчаному острову. Я не раздумывая ступила в черную илистую воду. Испуганная шумом, из зарослей бесшумно выплыла утка с выводком и так же бесшумно исчезла. Тишина сомкнулась над озером. Это была тишина редкой чистоты и прозрачности. Я бы назвала ее первозданной.

Мой необитаемый остров был мал. Несколько старых сосен росли на возвышении, а у песчаного обрывистого спуска стояли два пышных ивовых куста. Я поспешила к самому высокому, расположившемуся у воды. Это было прекрасное место для уединения и наблюдения.

Пейзаж на севере, даже освещенный летним солнцем, поражает строгостью рисунка. Здесь нет никакой избыточности, яркого пятна, внезапного пряного аромата, будоражащего воображение. Нет ни теплоты, ни иллюзии сочувствия, соучастия в человеческой жизни, которую дарит природа южных широт. Спокойствие, безмолвие окружали меня.

Озерная гладь отражала скалы, лес, небо с облаками. Я думала, что роман так же бездумно схватывает случайные детали жизни, уже кем-то упорядоченные. Сознание – тоже зеркало, в которое смотрится природа и узнает о своей конечности.

Между тем чем дольше я смотрела, тем подробнее становилась окружавшая меня тишина. У моих ног нагревалась зеленоватая галька, темные тени сосен тянулись к соседнему острову, а у горизонта случайным мазком застыло одинокое облачко. Картина, находившаяся предо мною, выписана была превосходно. Любой художник позавидовал бы точности и выразительности рисунка.

В следующее мгновение я услышала плеск воды за спиной. Кто-то быстро переходил брод. Моя робинзонада внезапно закончилась, я спряталась в глубину куста, гадая, что будет дальше. Между тем незнакомец стремительно приближался к моему укрытию. Это был юноша лет семнадцати. Он был невысок, темноволос, длинные густые локоны придавали его облику неожиданную живописность, будто он сошел с картин Гвидо Рени. Без сомнения, мой итальянец пришел купаться, и по той уверенности, с какой он сбегал со склона к воде, было ясно, что мой остров давно принадлежал ему.

Его появление тотчас разрушило спокойную неподвижность утра. Он почти слетел с песчаного обрыва, на мгновение приостановился, чтобы сбросить одежду, вбежал в воду и тотчас поплыл, быстро рассекая озерную гладь. Он разбудил, раскачал застывший мир и теперь удалялся, рискуя раствориться в окружавшей тишине. На несколько секунд я потеряла пловца из виду, что взволновало меня почему-то, но вскоре он появился вновь: теперь он возвращался к острову, где я предавалась соблазнительному подглядыванию. «Двадцать восемь молодых мужчин купаются у берега. И вот она прошла здесь по берегу, двадцать девятая, смеясь и танцуя», – повторила я про себя.

Мой итальянец вышел совсем недалеко от того места, где я пряталась, и теперь я могла рассмотреть его. Он был красив той красотой юности, которая очаровывает изяществом и гибкостью, еще не проявившейся до конца силой. Я заметила, что он хорошо сложен, его движения сдержаны, но свободны. Если бы красота проявляла себя в совершенных пропорциях, в гармонии формы, то ее легко бы было описать. Но тайна красоты в ее неуловимом обаянии, которое трудно выразить, поэтому все талантливое прекрасно, а прекрасное одухотворено. Оно возникает чудесным образом из обычных вещей и обстоятельств, пробуждая чувственность, чтобы открыть путь к чувствительности. Красота юноши трогала меня, звучала, как старинная мелодия.

Я вспомнила о романе. Так или иначе, в нем все предсказуемо, это старая история о поисках красоты: тоска, узнавание, может быть, любовь, неизбежное расставание. Это и есть, думала я, литература. Неожиданно старое чувство, столь похожее на любовное, родилось во мне – чувство рождающегося текста.

В это время мой герой уже удалялся от берега, я услышала плеск воды за спиной, и тишина вновь сомкнулась над озером.

Мне показалось, что его появление пригрезилось мне, что поиски красоты неизбежно привели меня в знакомую область сновидений. Я вспомнила сон, увиденный Манном: жаркий влажный воздух Венеции, ветшающие декорации некогда шумного города, теперь заполненного, как водой, толпами туристов, но в глубине своей хранящего молчание времени и камня, так же, как окружавшие меня скалы. Я увидела ленивые лица гондольеров, стерегущих туристов на лодках с фальшивой позолотой; венецианская жара, пропитанная запахами сладкого гниения, обожгла меня. Я попыталась припомнить имя героя рассказа, но почему-то в памяти всплыло имя из другой истории. «Тонио», – позвала я. Горло мое пересохло, и звук получился глухим, почти неслышным.

Мой роман был погружен в молчание, и сколько бы я ни нанизывала слов, мне не удалось бы разрушить открывшееся безмолвие.

 

3

Между тем начинался душный день, и пора было возвращаться в город. За свою жизнь я совершала много нелепостей, но ни одна из них не была такой бессмысленно-бестолковой, как внезапное бегство в забытый богом поселок.

Я отнесла вещи в машину, закрыла за собой дверь. Чтобы писать, надо верить. Но даже моя старая наивная вера в то, что слова – это лестница к Богу и, выстроенные в нужном порядке, они выведут из тумана к  жизни, оставила меня.

В машине я обнаружила, что в мое отсутствие кто-то слил бензин, и теперь мне больше всего хотелось знать, сумею ли я добраться до заправки. Оказывается, этот безлюдный мир был обитаем.

Я выехала на дорогу и остановилась у ближайшего дома. Немолодая дородная женщина полола в огороде. Ее синяя юбка сияла в июньской зелени, как странный флаг неведомого государства, а сама она словно вросла большим своим телом в тесный мир грядок. Здесь все было давно упорядочено, жизнь, казалось, шла ровными полосами, как ряды моркови и лука, и не нужно было ничего выдумывать, а только следовать порядку вещей. Женщина неторопливо разогнулась, услышав мой голос, на долю мгновения задержалась на мне взглядом. Без сомнения, за этот миг она узнала все о моей маленькой жизни, полной робких надежд и разочарований, но, вероятно, не нашла в увиденном ничего нового, потому что сказала равнодушно:

«Бензин? Вот вернется скоро хозяин, спросите у него».

В это время на дороге появился велосипедист. Сердце мое забилось, я уже знала, кто он. Тонио ехал неторопливо, с той чудной ленцой, которая свидетельствовала об удовольствии, которое он получал от каждого движения. Его ноги – великолепные стройные ноги – были слегка напряжены, – и неуловимое усилие тела, словно невидимое движение приготовившегося к бою Давида, взволновало меня. Лицо Тонио было оживлено, и когда он поравнялся со мною, то едва заметно улыбнулся, мне даже показалось, что кивнул приветственно. Я замерла от смущения. Неужели Тонио видел меня, прятавшуюся в прибрежных кустах, и зачем-то позволил подглядывать за собою?

– Здравствуй, прекрасный Тонио, – пробормотала я ему вслед.

Когда красота перестанет улавливать меня в свои сети? Когда я пройду мимо нее и сердце мое не забьется от радости? Когда я буду смотреть на ее соблазны с тем же спокойствием, что и просветленная женщина с синим флагом безмолвия, совершающая свое жизненное путешествие без лишних вопросов?

Хлопнула калитка, из дома вышел невысокий коренастый мужчина лет семидесяти, из тех, кого мы ожидаем увидеть у дома с огородом, где молчаливая женщина управляется с хаосом борющихся за жизнь растений.

– Так это вам бензин нужен, – спросил он, прищурившись то ли от солнца, то ли для того, чтобы скрыть насмешку. – Могу продать.

Он заломил такую цену, что у меня закралось сомнение, не он ли слил мой бензин.

– Дело в том, что бензин украли, – я еще надеялась на сочувствие.

– Кто здесь мог украсть? – спросил он философски, с той убедительностью в голосе, которая мне никогда не дается и потому вызывает невольное уважение. – Здесь красть некому. Вы ведь в Андрюшкином доме поселились? Он говорил, что привезет писательницу. У нас хорошее место для писателей. Едут сюда каждое лето, можно сказать, в каждом доме писатели. Ну и еще пенсионеры, как мы. Так что красть некому.

Он посмотрел на меня голубыми выцветшими глазами. Видно, что ему нравилось говорить и слова не имели для него особенного значения, ведь он разговаривал наклоном жилистой шеи, жесткими складками у губ, толстыми пальцами с квадратными синеватыми ногтями.

– А до заправки далеко? – спросила я.

– Как посмотреть, километров пять будет, а то и больше, – он продолжал назидательно. – Я скажу вам, что за машиной нужно присматривать. Не доглядишь – ускачет. Если за машиной не смотреть, то лучше тогда на велосипеде, хлопот меньше. Вот как Антоха: ездит, девок завлекает.

«Тонио, Антон», – пробормотала я. Кто подсказал мне его имя? Мне легко уверовать в совпадения, потому что мое незнание мира столь абсолютно, что я цепляюсь за любую возможность объяснить происходящее.

«Если мне удастся доехать до заправки, значит, мне суждено еще раз увидеть Тонио. Если бензина не хватит, значит, чудес не бывает». Я разговаривала по-детски с судьбой, чтобы уговорить ее выполнить мое желание. Бензин давно должен был кончиться, но машина ехала, чудо происходило на моих глазах, но, кроме меня, ему не было свидетелей. «Тонио», – повторила я, подъехав к заправке. У меня не оставалось сомнений: скоро я его увижу.

 

Вечером я бродила по поселку, каждую минуту ожидая встречи с Тонио. У меня не было причин не доверять совпадениям, я продолжала верить в чудеса. Но я не могла вообразить нашу встречу, придумать слова, которыми я остановлю Тонио, заставлю быть со мною целое мгновение, больше мгновения. Моя тоска уже была наполнена радостью, и мне нечего было больше желать.

Поселок был небольшой, с тремя улицами, вытянутыми вдоль озера, которые повторяли очертания берега. Ближние дома почти уходили в воду, отгораживаясь от нее разрушавшимися причалами. Казалось, что поселок давно был оставлен людьми: покосившиеся заборы не ремонтировались, обочины заросли бурьяном. Между тем в ветшавших домах кто-то жил: на окнах были занавески, во дворах лежал разный скарб, грядки были ухожены, в цветниках поднимались пионы и маки.

Все дорожки вели к озеру, ленивому и неподвижному. И так же сонно застыли у берега лодки. Старая ива дремала у воды. Чем дальше от озера, тем больше было движения и звуков: слышны были обрывки разговоров, шум телевизоров, возня разыгравшихся собак. Где-то вдали монотонно и глухо стучал молоток. Я пошла на этот звук: к большому бревенчатому дому кто-то пристраивал веранду. Дом был старый, потемневший от времени, и светлые доски казались слишком пронзительными, как медицинские бинты, для его меланхолического фасада. Новое соседствовало со старым в этом дворе: рядом с покосившимся сараем – новая желтая беседка, недалеко от старой девятки – спортивный велосипед, похожий на тот, на котором ездил Тонио. «Тонио», – не успела подумать я, как круглолицая женщина выглянула из окна, позвала: «Антон, ты где? Зови деда ужинать». Через минуту я увидела Тонио: он появился на мгновение, тонкий, стремительный, и скрылся за дверью. Мои руки дрожали. Я слышала: травы поднимались нежно, и небо было близко, и совсем рядом текла жизнь, и меня уносило этим течением, и сердце мое рвалось от любви и счастья, от бесконечной тоски, в которой плыл этот мир, миг за мигом, любовь за любовью. О, я знала, что скоро все должно исчезнуть.

 

4

На севере вечер не избавляет от зноя, солнце чуть спускается к верхушкам деревьев, духота скапливается у самой земли, и белесая ночь наполняет мир серым сумраком. Глубокое молчание устанавливается вокруг (так бывает глубока ночь). Я видела, как молчание захватывает лес, и озеро, и ближние деревья, как немеют под его натиском травы. Я сама была побеждена им: мое горло пересохло, немота сковала меня, как зверя, обострив мое зрение, пробудив мою память. Тоска, похожая на голод, поселилась во мне, она привязала меня к чужому месту, к узкой полоске земли между озерами, и заставляла бродить по лесным тропинкам, бедным улочкам поселка в надежде увидеть Тонио.

Я уже знала его привычки: рано утром он бежал на озеро купаться. Короткие заплывы Тонио были известны мне до каждой подробности: он появлялся на моем необитаемом острове всегда неожиданно, стройный, в кокетливых купальных трусиках, какие носят на южных курортах, нетерпеливо спускался к воде, будто секунда промедления была для него мучительна, стремглав бросался в воду и быстро удалялся от берега. В этой части озера было несколько островов, дремлющих, как огромные лодки у причала, и Тонио всегда выбирал своей целью один из них – узкий остров, заросший зеленью; но почему-то никогда не подплывал к нему, а медленно огибал с правой стороны, словно ожидая увидеть что-то, а после поворачивал к берегу. Я ждала момента его возвращения, когда он выходил из воды, немного усталый, но все равно оживленный, на несколько мгновений задерживался на берегу, словно не был уверен в том, что на самом деле пора возвращаться, оборачивался, но озеро было неизменно спокойно. Тогда он подбирал разбросанные вещи: футболку, сандалии, неторопливо натягивал потертые шорты, с таким изяществом, что я невольно припоминала картины с купающимися мальчиками, гибкими, розовотелыми, ароматными.

Он уходил нерешительно, будто ему нужно было усилие, чтобы расстаться с этим берегом. В его походке было много детского, порывистого, казалось, что за миг ему хотелось побывать и на краю острова, и перелететь через брод, попробовать все, что окружало его.

Я пряталась в своем укрытии, запоминая все его движения, чтобы позже, в тишине, доставать воспоминания, как украденные сокровища. Вот Тонио идет по кромке воды, его голова слегка наклонена, плечи опущены, он задумчив и, может быть, отчего-то печален, но тело его наполнено радостью. Взглядом я жадно охватываю его облик, стараясь не пропустить подробности: узкие лодыжки, прекрасная линия ног, не мускулистых, но сильных, плавно переходящая в линию бедер, еще более волнительную, оттого что в ней есть мягкость и сокровенность, готовящая к приближению загадочного торса: сдержанных плотных ягодиц, нежного живота, распахнутых лопаток, а если чуть приотпустить воображение, можно было ощутить матовую поверхность кожи, в трогательных чешуйках и прыщиках, и тогда нетрудно было почувствовать кульминацию картины, горделиво-спокойный поворот головы, а если повезет, поймать быстрый взгляд из-под роскошных итальянских ресниц.

Иногда мне удавалось встретить Тонио в поселке: он ехал неторопливо по разбитой дороге на своем щегольском велосипеде. Я торопилась увидеть его лицо: спокойные глаза, капризно вздернутый нос, тревожную линию губ, придававшую его лицу неожиданное выражение озабоченности и даже усталости. При встрече улыбка узнавания появлялась на его лице, и я не сомневалась, что это отражение моей улыбки, вспыхивавшей против моей воли.

Белой ночью мне некуда было спрятаться от своих желаний. В одиночестве я дожидалась утра. Постепенно яркие картины дня тускнели, и мне оставались только звуки: стук молотка, шорох велосипедных шин, а еще сосновый сладкий запах, перемешанный с густым настоем трав – тягучий, дурманящий, доводящий почти до обморока.

Ночью я смотрела сны: передо мною проплывали зеленые холмы Италии, облака, повторяющие очертания деревьев, дороги, бегущие вдоль моря, к городам с узкими каменными улицами, похожими на листы бесконечной книги. Июньское знойное солнце плавило эти сны, а бессонная белая ночь заставляла их длиться и длиться.

Я не помнила, сколько времени прошло с тех пор, как я приехала в дом Андрея, что было со мною раньше, кем я была. В светлой ночи растворились все вчера и завтра.

По старой привычке я искала слова для своих снов, но не могла найти ни одного подходящего. Мой роман обходился без слов, более того, я боялась назвать происходившее со мною словом, словно оно могло все разрушить.

 Всякий раз, когда я встречала Тонио, меня охватывала робость, видеть его уже было достаточно для счастья. Да и что бы я могла ему сказать?

 Но однажды, как это всегда бывает, без причины – просто слишком жаркий день, и бессонница, и особая горькая пыль на дороге, – я увидела Тонио, теперь он катил велосипед рядом с собою и, наверное, оказался неожиданно близко от меня, так что я почувствовала запах дороги и солнца – запах Тонио. В растерянности я сказала ему: «Здравствуй». Мое глухое сдавленное «здравствуй» застало его врасплох, он улыбнулся смущенно, и мне ничего не оставалось, как продолжить по инерции плести бессмыслицу из слов, чтобы скрыть бессмыслицу поступков.

– У вас здесь так красиво, не хочется уезжать. Я давно не отдыхала так хорошо. А вы, то есть ты, то есть вы на каникулах? Мне нравятся ваши места.

 

5

Я  вернулась домой в смятении, так что не сразу заметила, что обстановка переменилась. Дверь была открыта, окна распахнуты, на улицу выставлено старое плетеное кресло, а на него брошена красная кожаная сумка. Пока я раздумывала, что могло произойти в мое отсутствие, появилась сама владелица этой сумки и нового порядка – молодая темноволосая женщина, невысокая, тонкая, как подросток. Она была в длинной летней юбке и широкополой шляпе, словно дачница из какого-нибудь старого романа.

Она посмотрела на меня с любопытством:

– Вы и есть, наверное, писательница, в которую влюбился Андрей? – сказала она весело. – А я его жена, Ника.

Она была настоящей героиней романа. С насмешливыми глазами, большим ртом, слепленная из какого-то чудесного легкого материала. Ее лицо было подвижно, так что каждое чувство отражалось на нем, и не составляло никакого труда увидеть, что она сейчас смущена и прячет смущение за насмешливым тоном.

– Я вам не помешаю, – продолжала она, – я совсем ненадолго, до утра.

Она надвинула шляпу на глаза и скрылась в доме.

Наконец я вспомнила о прежней моей жизни, о городе, где меня ждали дела. Я засобиралась в дорогу. Как я поддалась на уговоры Андрея? И что за безумие – писать роман.

– Что за безумие – писать роман в наше время, – сказала Ника. Она вынесла еще один стул из дома и теперь устанавливала что-то вроде раздвижного столика. – Написать роман – тайная мечта Андрея. Я этого не понимаю. Я люблю читать, особенно если автор не слишком утруждает себя тем, чтобы казаться умным и оригинальным. Какие-нибудь простенькие истории про любовь. Он любит ее, она его нет, – она смеялась, кусала губы. – Всякий раз, когда я погружаюсь в книгу, я думаю, что история и чтение – разные вещи, если история хороша, я вижу сон, что и сочинитель. Если история плохая, я отвлекаюсь на другие сны или вовсе забрасываю ее. Хотите есть? Я приготовила ужин. Не отказывайтесь, я не очень хорошо готовлю, но ведь не это главное. Вы ведь тоже не любите ужинать в одиночестве?

Я видела, что она поддразнивает меня, что ей нравится быть несерьезной, что она знает, что это нравится мне.

– Я вам нравлюсь, потому что вы считаете меня сумасшедшей. Вы специально таких собираете для своих книг. Знаете, в чем трудность многих писателей? Они хотят быть сумасшедшими и не могут.

– Какой я писатель? – сказала я. – Я даже не знаю, что такое литература.

Ника улыбнулась, я заметила, что у нее хорошая улыбка:

– И все-таки вы пишете роман.

Наш разговор был бессмыслен, но он мне нравился.

– Я мало что умею. Я думаю, что роман – это не литература вовсе. Он где-то здесь: в разговорах, вечернем свете, чувствах, которые пробуждает этот свет.

Ника засмеялась:

– На меня здешние места нагоняют тоску. Слишком уж тут тихо, молчание озер, леса пугает меня. Мне нужен шум, движение, суета – я могу жить только в городе. Его сутолока, тщеславие будоражат, бодрят. Все действует гипнотически, десятки лиц, картин мелькают передо мной, на прилавках – тысячи книг, каждый миг – тысячи возможностей. Больше всего я боюсь остановиться.

– И все-таки вы здесь.

– Я приехала навестить друга. Очень хорошего друга, – она улыбнулась опять.

Если бы я вдруг захотела поговорить с собой, так чтобы одновременно я оставалась собою и была собеседником, существующим отдельно от меня, то желала бы именно такой половины: непохожей на меня только отчасти, понятной настолько, насколько я понятна себе – мое отражение, но не копия. Легкость, с которой мы перескакивали с предмета на предмет, не теряя нити беседы, окрыляла меня. На самом деле эта легкость не нуждалась в словах.

Незаметно наш разговор перетек в ночь. Чем глубже мы погружались в нее, тем глуше звучали голоса, тем чаще вспыхивали улыбки. Ночные часы располагают к откровенности, будто серые сумерки прячут неуверенность и страхи. В сгущавшейся беловатой мгле лицо Ники становилось уже, глаза темнее. Я думала в восторге: «Да, я не ошиблась, вот героиня романа. В ней есть все – любопытство, страсть, действие. Эта незнакомая женщина – сама жизнь, непонятная, влекущая, опасная». Я жаждала найти в Нике свое отражение, но она все чаще ускользала от меня, не давая этой возможности.

– Я ничем не занимаюсь. Ничем определенным. Пробую себя то там, то здесь. В общем, плыву по течению. У меня нет призвания, если, конечно, не считать призванием жизнь, мне все интересно, до определенного предела, который мне понятен. О, я все время чувствую границы, за которые не могу перейти. Есть вещи совершенно загадочные. Например, недавно я узнала о параллельных вселенных. Это удивительно, правда? Мы здесь, а рядом множество дверей, где мы тоже существуем, где находятся близкие нам люди. Сейчас я говорю, и мои слова не исчезают, становятся прошлым, куда всегда можно войти, и люди, которых продолжаешь любить, никуда не уходят, они тоже здесь, за соседней дверью. Ничто не исчезает. Меня эта мысль захватывает! Но я ничего не умею вообразить, я не писатель.

Ее глаза блестели. Идея бессмертия захватила и меня:

– Для меня литература – та, которая ближе всего к музыке, поэзии – самый очевидный путь к бессмертию. Все разгадки – в слове. Но слово тоже должно быть освобождено – от истёршихся смыслов, формул.

Ника открыла новую бутылку вина, и разговор потек еще быстрее.

– Литература, – продолжала я, – еще одна дверь в параллельную вселенную. На самом деле пребываем в разных мирах почти одновременно. В одном нам разрешается быть мечтательными, праздными, совершать бессмысленные поступки, а в другом – все не так.

– Мне знакома эта мысль, старая романтическая мысль… – сказала Ника.

– Я просто не умею объяснить, – меня уже что-то начинало беспокоить в нашем разговоре, но я не могла понять, что именно. – Я чувствую, что ответ где-то рядом, он вполне очевиден, как это всегда и бывает.

– Да, да, – сказала Ника, кивая рассеянно. – Роман – это точка пересечения, любовь открывает все двери…

Наш разговор становился все более бессвязным.

Я подумала, что пора говорить о любви. Мы обе были влюблены, что было теперь очевидно, и эта влюбленность развязывала языки сильнее вина, она делала нас одержимыми, но мы были слишком умны, чтобы признать это. Я хотела рассказать о Тонио, но почему-то не смогла произнести его имя. В ту минуту я забыла его имя.

Постепенно возбуждение начинало спадать, ночь брала свое, и я оставила признание до следующего дня.

– Никто ничего не знает, – сказала Ника, – и это хорошо. Что за страсть – во всем разбираться, обо всем говорить. Нет, я никогда не смогла бы написать роман.

Я устала до того, что не могла двигаться, и кресло, которое так мешало во время разговора, что мне постоянно приходилось искать удобное положение, вдруг размякло и растянулось, и я разом уместилась в нем, как в колыбели, и оно тотчас уплыло в ночь, и тело мое, податливое, смирившееся с новым путешествием, двинулось следом, и всего через мгновение меня вынесло к озеру. Поначалу мне показалось, что здесь никого нет, но, присмотревшись, я увидела, что рядом качалась резиновая лодка, а в ней дремал рыбак с удочкой, его шапка, как у тирольского охотника, сползла набок, а сам он, тихий и благостный, неподвижно сидел в своей лодчонке. Конечно, это был Андрей с длинной удочкой, такой длинной, что ни поплавка, ни лески нельзя было разглядеть. Впрочем, чем дольше я смотрела на воду, тем ярче, зеленее становились волны, и плескались они веселее, и краски вокруг становились живее, как на морском берегу, пока передо мною не открылась зеленая бухта: справа горы, слева вулкан, а впереди тихие острова в дымке. «Я сплю, – думала я, – или перешла незаметно в другую комнату, на другой уровень». Но мне некогда было размышлять, потому что рядом со мной стоял Тонио. Он был смугл, как мавр, и мне нравился темный оттенок его кожи. Нужно ли мне было удивляться новому превращению, если все на свете – проявление единой сущности?

– Поплыли? – сказал мне Тонио и побежал к воде. Я попыталась его догнать, в воде я смогла бы прикоснуться к нему незаметно. Его кожа блестела, как подтаявший шоколадный пломбир, мечта моего детства. О, как робко мечтала я прикоснуться губами к его коже, и мечта эта удесятерила мои силы: через мгновение я уже бежала рядом с Тонио, чувствуя абрикосовый аромат его тела, головокружительный аромат, и в этот момент Тонио повернулся ко мне и запечатал мой пересохший от желания рот долгим сладким поцелуем.

Эта сладость была столь глубока, всепоглощающа, что тело мое заныло от удовольствия, и снова я очутилась в бледной северной ночи, в кресле на лужайке. Ника склонилась надо мной:

– Пойдем в дом, здесь становится прохладно, и тучи комаров.

Я почти проснулась. Я не читала ни одного романа, где автор упоминал бы о существовании комаров. И в моем романе их не должно было быть, потому что следом всегда идут описания почесывания, запахов пота и репеллентов, вся эта скучная кухня жизни тела, которая слишком обыденна, чтобы занимать чье-то воображение.

 

6

Я  спала впервые крепко, но в привычный час меня будто кто-то выдернул из сна. Я опаздывала на свидание к Тонио! Эта мысль заставила меня соскочить с топчана. Я почувствовала шоколадный привкус во рту и убыстрила шаг. Я знаю, что сны не проходят бесследно.

Когда я прибежала в свое укрытие, Тонио уже подплывал к соседнему острову, описывая привычную дугу вдоль берега. «Искусство всегда, не переставая, занято двумя вещами. Оно неотступно размышляет о смерти и неотступно творит жизнь», – почему-то вспомнилось мне. Так всегда бывает: самые странные цитаты всплывают в самое неподходящее время.

И в этот миг я услышала плеск воды за спиною: кто-то торопливо переходил брод. Чужое нетерпение встревожило меня. Через секунду я услышала хруст ветки, а еще через мгновение к озеру выбежала Ника. Она смешно размахивала руками, перепрыгивая через камни и кочки, тотчас же, без промедления бросилась в воду и поплыла. Тонио рванулся ей навстречу. Наконец я поняла, кого он ждал каждое утро. Почти приблизившись, они внезапно нырнули под воду и появились уже вместе, легко и быстро поплыли к острову. Зачем я не училась плавать? Зачем я изучала астрономию, зачем штудировала Хайдеггера и Канта, когда всего и нужно было для счастья – научиться плавать?

Место, где всегда останавливался Тонио, оказалось отмелью, они вышли из воды и пошли рядом, спокойно, весело, как два хорошо знакомых человека. Они в самом деле были похожи: длинноногие, узкобедрые, с темными слегка вьющимися волосами. Издали они казались мне единым существом: так сплетаются в экстазе любовники, разрушая границы тела, проживая миг на двоих.

Окружавший меня пейзаж только на первый взгляд был неподвижным, однозначным, с навсегда установленными границами: вода, небо и дальний берег; но его можно легко перелистнуть, и тогда появлялись тени, и голоса, и бесконечное движение.

Я зашла в воду и поплыла. Мне хотелось быстрее добраться до острова, потому что движение гасит любое отчаяние. Я не плавала с тех самых пор, как была на море – тогда вода легко держала меня, и я уплывала далеко за буйки. Сейчас вода была тяжела и темна, дышала холодом из глубины. Через пятьдесят метров я была почти без сил, но продолжала плыть вперед. Я ждала, когда появится отмель, но уже миновала черту, отмеченную мной как спасительную. Вода становилась холоднее и тяжелее, и тело мое тяжелело тоже. Я подумала, что мне не доплыть до суши. Внезапно страх накрыл меня волною. Все было взаправду: вода и смерть от воды. Смерть поджидала в нескольких секундах, не величественная, как в греческих трагедиях, а вполне заурядная: как смерть немого, не названного никем растения. Я отталкивала ее руками и ногами, погружаясь все глубже. Надо мною звенела тишина и ярко светило солнце. Я одолела еще несколько метров, и силы оставили меня. Я опускалась в темную илистую воду, пока вдруг (о, это счастливое вдруг) не почувствовала под ногою огромный валун, а следом каменистое дно. Совсем рядом была отмель.

Этот мир вновь принадлежал мне: невозмутимый и прекрасный. Шаг за шагом я освобождалась из водной толщи и наконец была на берегу острова. Я лежала на камнях, как выбросившаяся в безумном отчаянии рыба, глотающая смертельный воздух.

Наконец мне стало смешно. Мой авантюрный роман с литературой, с Тонио, с сонным миром озера был комичен от первой буквы до последней.

Итак, я вышла на свободу и осмотрелась. Берега острова заросли непроходимым кустарником, но чуть дальше на возвышении я увидела кострище и разбросанный мусор. Значит, этот остров тоже был обитаем. Я больше не стала задерживаться и поспешила к выходу. Отмель была длинная и соединяла остров с берегом. Мне почти не нужно было плыть. Дорога, стелившаяся передо мной, указывала путь обратно. Она была столь гладкой, что я не останавливалась ни на секунду – собрала вещи, закрыла дом, завела машину. День нагревался, лес стоял стеной, покосившиеся сараюшки покоились под неподвижным небом, как надгробные памятники. Здешний пейзаж приучал к смирению, и я не роптала.

Машина застоялась без движения и весело двинулась вперед. Но я не торопилась. Внезапная тоска охватила меня – неутолимая тоска по Тонио. Мне горько было думать, что больше я никогда не увижу его, и радость чистая, как вода в лесном роднике, не оживит мое сердце. «Мальчик мой, счастье мое, прекрасный мой Тонио, дай мне последний раз взглянуть на тебя», – пробормотала я, вглядываясь в заросшие зеленью проулки дачного поселка. «И разве я желала когда-либо большего, чем просто видеть тебя? И если это не любовь, самая кроткая, самая робкая, самая нежная, то что тогда любовь?»

В это время кто-то резко просигналил мне в спину. Черный джип, столь блестящий и внушительный, что чем-то напоминал движущийся гроб, поравнялся со мной. За рулем сидел красивый кавказец, а рядом с ним я увидела Нику. Она была в светлой косынке и темных очках, словно романтическая героиня из старого фильма. Ника улыбнулась мне и махнула рукой. Я помахала в ответ. Джип взревел и помчался к шоссе. Он исчез так быстро, что, когда пыль улеглась, я засомневалась, не приснился ли мне он.

Я медленно двинулась вперед, а через несколько минут меня обогнала старая «девятка». Она пыхтела и дребезжала, сердце ее надрывалось от натуги, но как пущенный отчаянной рукою снаряд она летела вперед. Тонио гнал еле живую машину по дороге.

Не раздумывая, я помчалась следом, но как я ни торопилась, все равно ехала медленнее моих героев. Когда я выскочила на шоссе, оно было пустынно. Только солнце светило и пыльные тополя стояли вдоль обочины.

Я не знала, куда мне ехать дальше, но сильнее нажала на газ. Так или иначе, дорога должна была вывести меня куда-то.

 

Назад