Акция Архив

"Северная звезда"-2017

"Северная звезда"-2017

Объявлены лауреаты "Северной звезды"-2017

Литературная премия журнала "Север"

Литературная премия журнала "Север"

Лауреатами за 2017 год стали Андрей Фарутин (г. Петрозаводск), Александр Титов (Липецкая обл.), Олег Мошников (г. Петрозаводск), Алексей Казаков (г. Челябинск).


Позвоните нам
по телефону

− главный редактор, бухгалтерия

8 (814-2) 78-47-36

− факс

8 (814-2) 78-48-05

Free counters!

"Север" № 11-12, стр. 233

Письмо в настоящее

Елена ЗАХАЖЕВСКАЯ, Милая малая родина


 

Елена ЗАХАЖЕВСКАЯ

г. Пудож

Письмо в настоящее

Эпистолярный жанр уходит в прошлое. Мы почти разучились писать письма. А написать письмо с использованием диалектной лексики и того труднее. Почему – спросите вы? Во-первых, потому, что диалектный язык почти полностью утрачен – с каждым днём всё меньше его носителей живёт на земле. Во-вторых, он выскоблен школьным образованием: ребёнка с 1-го класса учат литературной речи, и «бабушкины» слова оказываются лишними в новом глобальном мире.           В-третьих, для носителя диалектного языка трудно определить, отделить от других слов диалектное. Трудно ещё и потому, что диалектный язык – язык устный. Ну да ладно, где наша не пропадала!

Любое письмо начинается приветствием. По-пудожски это, наверное, будет так: «Здравствуйте, крещёные, здравствуйте, бажёные!» Напишу-ка я письмо о далёком, о невозвратном, о незабытом…

Язык непосредственно связан с мышлением, с идентификацией себя в культурном пространстве. Первым учителем живого русского языка была для меня моя бабушка – Демидова Мария Афанасьевна, коренная жительница пудожского края. Наша деревенька в 4 дома называлась Малые Кривцы. Там прошло моё раннее детство. Потом все уедут из деревни, и мы с бабушкой будем ходить туда просто так (бабушка говорила: «Надо сбродить на Гору» – раньше деревня стояла на горе, звалась Стегайловой Горой, потом сгорела) – сходить, чтобы долго молча постоять у одиноких берёз, посмотреть с горы на любимый островок на реке, помянуть земляков. Потом будут школа и университет, потом будут подшучивать над моими «деревенскими» словами и будет очень хотеться поскорее приехать домой, к бабушке, чтобы вновь слушать и говорить на своём особенном пудожском языке. А потом, потом не станет бабушки и постепенно будут уходить из памяти тёплые, родные слова. И однажды обожжёт сердце случайно услышанное оброненное ученицей: «Ой, я чай спружила!»

Как часто память уносит меня в тот далёкий невозвратный мир. В избе натоплено и полутемно – нет электричества. За столом собралась вся большая семья, где я – восьмая и самая маленькая. Бабушка достаёт ухватом из печи чугунок с парным молоком. На столе дымится жарёха. Для внуки (для меня) бабушка варит любимый молочный кисель с маслом и крохами сушеного сыра. В семье уважительно относились к еде, было не принято кусочничать. Когда кто-то из детей пытался успеть раньше других ухватить что-нибудь вкусненькое и съесть всухомятку, бабушка ругалась: «Робята! Вы как с голодной лядины!» Эта непонятная лядина путалась в моей голове с дедовой лядиной – местом, с которого дед приносил домой целые кошели волнух, и я представляла какую-то лесную глухомань, где почему-то сидел голодным мой дед.

Нет ничего лучше таких вечеров, когда миновали уже все летние и осенние хлопоты, замётано в стога сено, убрана в подпол картошка, затупаны окна. Темнеет рано, и в темнях все рано забираются спать. Я устраиваюсь получше на русской печке и жду длинных, как эти зимние ночи, бабушкиных сказок про Ивана-царевича и Серого волка, про Василису Прекрасную. Всё уже было слышано сто раз, но хочется снова и снова разгадывать с Иваном-царевичем хитрые загадки Бабы Яги, жалеть съеденного волком коня, переживать за непутёвого героя, позарившегося на запретную жар-птицу. Потом в школе сказки будут казаться мне не такими интересными, как услышанные на тёплой печи в уснувшей деревне, где за огородою порой бродили самые настоящие, несказочные серые волки.

Каждый вечер я увязывалась за бабушкой ладить корову. Бабушка терпеливо кутала меня в сетку – большой вязаный платок, который перехватывал грудь и завязывался за спиной, отрезала мне ломотки хлеба, брала с собой. В полутёмном тёплом хлеву лобондает колоколом корова, мярандает, выпрашивая у бабушки краюшку хлеба. «Неймётся-то тебе, пусть питьё охолонет», – говорит бабушка, а я протягиваю корове ломоть. Она аккуратно берёт его, неторопливо пережёвывая и глубоко вздыхая. Пока бабушка доит корову, я кормлю овец – вытаскиваю из тукача клочки сена и пропихиваю их между пряслами стойки. Овцы суетятся, громко блеют, требуя свою долю.

Людей в деревне жило немного, общались, помогали друг другу. Нравилось мне, когда к нам заглядывали в гости соседи, особенно маленькая добрая бабушка Наталья. Приходила, когда топили байну, помыться, в головы посмотреть, просто побесёдовать. Она жила одна в маленькой избе на краю деревни, и мы для неё уже стали почти родственниками.

За зимой наступала весна с капелями и лужами на дорогах, а там и лето не за горами. В мае мы со старшими ребятами отправлялись встречать весну. Выстать в этот день надо было рано. «Куда с утра пойдено? В лисья-то далеко не ходите!» – приговаривала бабушка, собирая нас. Ходили недалеко: сосновый бор Коестров был за околицей и школьным огородом. Рядом, в Сеноброде (ручье,) громко кричали утки, а в бочагах по обе стороны дороги квакали лягушки. В котомках по праздничному случаю лежали сахар, куски драчёнки и хлеб. В бору мы собирали сушняк и в ложбинке разводили костёр и грели чай.

В конце мая коров уже выпускали на ухожье. Пастух по утрам торопил хозяек. Бабушка, спохватившись, суетилась, торопила корову: «Пошла, пошла, бажёная! Поди с богом». Летом заготавливали веники для байны (брали только гладышный лист), сушили травы: дикий рябинник (пижму), прокиво (крапиву), вагулу (таволгу). Бабушка любила и просто собирать цветы. «Смотри, какой баской листышек у серебрянки, в воду опустишь – серебрится»,– рассказывала она.

Самым хлопотным делом был сенокос. Рядом было много полей, но все они принадлежали совхозам, а жителям надо было косить за тридевять земель. Мне эти «тридевять земель» очень нравились: добираться туда надо было на моторке по Водле-реке до самой Сумареки, а то и дальше. Взрослые почему-то нервничали, спорили, переживали. Бабушка ругалась на молодёжь: «Коли думно косить, так нап было выстать с утра пораньше!» Наконец все усаживались в большую смолёную лодку, укладывали калгачи, вилы, грабли и отправлялись вверх по реке. По берегу за лодкой мчался Полкан – большой чёрный с белыми пятнами пёс. «Катит-то как!» – восклицала бабушка.

Наконец лодка упиралась в мягкий песчаный берег. Высаживались, и каждый брался за своё дело. Я сначала бегала по прокосьям и собирала цветы, потом по краям поляньев отыскивала обабки и маслята, собирала киселику и чернику. Нравилось смотреть, как косят: трава ложилась ровными широкими прокосьями. Время от времени дед или бабушка брали осёлок и точили косы ловкими быстрыми движениями. Когда трава подсыхала, начинали шевелить и грабить сено. Когда все уже уставали ворошить недосохшее сено, бабушка приговаривала: «Сено на граблях сохнет» и рассказывала историю, как городская неумёха, не понимая поговорки, поднимала клочок сена на грабли, да так и стояла, пока оно не высохнет.

Для меня находилась работа, когда сено стоговали: подсаживали на стог, и я, держась за острамину, ходила вокруг неё, утаптывая сено. Это было и весело, и страшно. Особенно было страшно спускаться, держась за вилы. А взрослые ещё подшучивали, не оставить ли меня на стогу. Я быстро смекала, что пора жаловаться на них моей заступнице – бабушке, а она грозилась: «Ну, греховодники, не уймитесь, так я возьму батог, недолго отхожу батогом-то». Я представляла, как бабушка гоняет всех батогом, и мне уже было не страшно, а смешно. Она ругалась, но совсем не сердито: «Что ж ты такая неслухмяная, наб вицу брать!» – поговаривала она, хотя я, очень упрямая, никогда не получала от бабушки «берёзовой кашки». А когда её по-прежнему не слушались, продолжали своё, добавляла: «Хоть кол на голове теши!»

Наконец стог поставлен. Дед вырубал ещё несколько черёмушин, чтобы укрепить его, а парни бежали к реке и успевали выловить несколько рыбин, чистили их, оставив на камне серебристый склёск, бабушка очищала оставшиеся картошины, складывая плюсни в костёр. Варили и ели уху, собирались домой. Волчком крутился Полкан, норовя попасть в лодку, чтобы не бежать опять берегом. Мы с бабушкой жалели его и просили деда: «Полканко-то в лодку давается, нап взять». И дед иногда соглашался на лишнего пассажира.

Как не хватает мне сегодня этих тёплых и простых бабушкиных слов! Услышанные случайно, они бередят душу, отзываясь в сердце томительной печалью. Это утрата не только моя. Это невосполнимая утрата и для истории моей земли. Историческая память народа не может существовать без его языка. Утрачивая родной язык, мы теряем память и связи с прошлым, а без прошлого нет настоящего. Мне кажется, что великая русская культура не сможет развиваться, растеряв роднички малых культур, с которых и начинается Родина, как великая река не может быть полноводной без малых рек и ручьёв, питающих её.

В конце письма принято прощаться и подписываться.

Будьте здоровы, бажёные!

Берегите себя, своих близких

и нашу родную речь.

С уважением Елена Захажевская

 

Назад