Акция Архив

"Северная звезда"-2018

"Северная звезда"-2018

Продолжается конкурс "Северная звезда"-2018. Дедлайн - 30 сентября.

Литературная премия журнала "Север"

Литературная премия журнала "Север"

Лауреатами за 2017 год стали Андрей Фарутин (г. Петрозаводск), Александр Титов (Липецкая обл.), Олег Мошников (г. Петрозаводск), Алексей Казаков (г. Челябинск).


Позвоните нам
по телефону

− главный редактор, бухгалтерия

8 (814-2) 78-47-36

− факс

8 (814-2) 78-48-05

Free counters!

"Север" № 07-08, стр. 160

Катешка; Волк да Заиц

Олег СКОБЕЛЕВ, К 300-летию Кижской Преображенской церкви


 

Олег СКОБЕЛЕВ

г. Петрозаводск

 

«Катешка», «Волк да Заиц»; сказки

 

КАТЕШКА

Служила Катешка у одного купца, который чистой водой торговал. Всю ить воду в городу загадили, на питьё взять неоткуда: пойдёшь, скажем, с ведёрком на колодец, а тамотко ребятишки в него дохлых мышей да арбузные корки набросали – вот и напейся поди.

Выковали тому купцу кузнецы напарьё здоровушшее, нанял он семь ражих мужиков водяную сважину в земли сверлить. Шестеро напарьё крутят, по три лба на ручку, а сёмый отвесом прямо-правильность хода проверяит. Сверлили-сверлили сыру землю, пока вода скусная оттеда с глубины не попёрла. Тут купец скважину частоколом обнёс и контору водохлёбную обок поставил. Набрал себи штату из красных деушок да чистых старушек – деушки воду меряют да деньгу с клиентов берут; старушки чай пьют да прибыль-убытки подсчитывают.

А Катешка середь тых деушок конторских самая приветная разлапушка была. Девка она была грамотная, смирная, свою позицию блюла: если кто, неладный, за бочок – она ему в зубы локоток.

И такое дело: приезжат раз за водой себи к чаепитию заводчик богатой. Нацедили ему лагунок двухведёрный воды, Катешка денежки от него принимат, сама спрашиват: «Хватит ли вашей милости чаю попить, а то ещё бы водицы взяли?»

А заводчик подозрительной такой, один на капитале сидит, родню отпихиваит, дак боится кругом отравления какого. «А ну, – грит, – сома-ка, деушка, глони водицы с лагунка сперьва, а то мало ли што вы мне тут накачали. Шут вас разберёт. Монета звонкая плочена, а каков чаёк выдет – неизвестно». Катешка ему: «Да что вы, ваше степенство, у нас наилучшего скусу источник!» Однако пришлося так сделать, вынудил старичок беспокойнай. Налила с лагунка ковшик, испила, крякнула да обратно ему в горлышко остатки сплеснула – вода, вишь, куплена, за кажну каплю уплочено.

Уехал заводчик добрым путём, сели там семейством за стол, чаю с торгольской водицы напились с кренделямы, и так вот им вдруг по мужской части сделалось: влюбилися сам заводчик, да сын его, да внук в Катешку – хоть плачь. Сели на крылечке, повыли с сугубой любовной тоски и припустились на санях обратно в водяную контору Катешку обхаживать, пряникамы одаривать.

Прикатили в контору, значит, столик раздвинули, пряникамы-конфектамы устелили, сладкой водочки посерёдке поставили, Катешку ись за плеча усадили, смотрют на неё масляными глазками, слёзки любовные кулакамы утирают. Чисто камедь. Ну што с има делать? Катешка в сладкую водочку губы помочила, пряником заедает, а заводчик ей и говорит: «Иди, брат, девка Катешка, замуж за меня! Я со старухой своей разведуся, всё равно уж три дня спина к спине спим!» А сынок евонный: «Нет, девка, за меня иди!» А внучок мокроусый: «Нет, дяденьки, за меня она пойдёт!» Так у Катешки пряник из роту под столик и выпрыгнул. «Счас, – говорит, – дяденьки-заводчики, вытти мни, девушки, надо, отапорюсь пойду. Обождите».

Выбежала в сенцы, за голову схватилась, что с има, вадкима такима, делать, не знает, мало не плачет. А в сенцах при окошечке конторская кошка сидела, Маринка. Известно дело – где припас, там и мыши, аккуратно надо место содержать, коли люди туды ходют. Вот кошка Маринка по мышеловной части у них и служила. Тут она Катешке и говорит человечьим голосом: «Што ты, Катешенька, плачешь, по избы скачешь? Я хоть по-людски не баю, да все слова знаю». Так и так, обсказала ей Катешка про старого заводчика, про сынка да внука и как она сома в изумлении находится от такого ихнего поветрия.

Говорит ей кошка Маринка: «Это не горюшко! Нацеди ты им исчо лагунок двухведёрный, за тройную цену, штоб знали, гладкобрюхии, как любов в копеечку влетаит, да дай-кося мни с него таперича испить. А остатки снова обратно в горлышко им сплесни». Так Катешка и сделала, как кошка ей велела. Крикнула конторских деушек да старушек, тыи быстренько вси пряники-конфекты как есть приели, хвантики от шоколаду обсмунили; а сома заводчику опять лагунок за тройную цену нацедила, кошке Маринке в сенцы ковшик вынесла. Тая швыркнула водицы язычком три раза, хвостиком усы вытерла и уселаси штанцы к выходу языком чистить. А Катешка остатки с ковшика в лагунок сплеснула, всих троих заводчиков за уши взяла, в обе щщоки расцеловала да до дому коленкой выпроводила. Поехали оны, улюблённыя, с песнями, едут с поворотамы, хотя дорожка прямая.

Прибыли в своё поместье, с любовной тоски снова чаю пить уселися. Внук на гитаре тренькает умильно, сынок баритном поёт, отец басом порявкивает. Испили по три чашки – чуют, любов к Катешке внутрях остыла, прошла совсим, а заместо неё к кошке Маринке привязанность сугубая вдруг обнаружилась. Сели на крылечке, повыли с тоски и обратно в водохлёбную контору покатили. Такая у их жисть беспокойная.

Приехавши до конторы, схватили кошку Маринку в охапку, расцеловали её со всех концов и на радостях домой быстрее воротились. А она, кошка Маринка, вскорости у заводчика под диваном троех котят принесла, окотиласи, значит. Сбежалися тут к дивану сам хозяин, да сын, да внук, котят делят – кому какой достанется – одному бусого хочется, другому рыжего, третьему лоскутного. Всим по милому котейки и досталоси. Зажили припеваючи, мурлыкаючи да играючи.

А кошка Маринка дитёв к месту пристроила и обратно на работу конторску вернуласи – как без места, без дела-то прожить. А вскорости и Катешка мила дружка нашла да замуж пошла, к женскому счастью определиласи. А кошка Маринка к им жить пошла. Тут и сказке конец.

 

ВОЛК ДА ЗАИЦ

сказка

Сидел как-то раз Волк опосля удачливой охоты на горушке, своим ободом любовалсе. Брюхо к земли тянет, настроениё доброё, хошь – иди жарки по лужайкам нюхай да с бабочкам приплясывай! Вот, значит, глядит на лесноё житьё, думает сам про себе: «В той вон пади кобаны ходют завсегда, корешки на прокорм себи роют; и опасная животина, а всё ж быват – поросёнка-другого у их перехватишь летышком. Хорошо!

Вот в том перелеске на сизой чернице рябчики пасутсе, пересвистываютсе; хошь и ефемерная птушечка-рябушка, а иной раз оченно приятно рябцом перекусить. Жуй ёго с пирьями да хвостовые пёрушки поплёвавый – хорошо!

А вот в етом ельнички-рамени цьто мышамы-то ходов понаделано! Как есь робкой твари заповедник. Тож завлекательно мыша выслухивать да лапами давить – много их по норкам водитсе, дело лёккоё, больши для весилля. Хорошо!

А тута …»

Да и мысля у Волка перерваласе: глядь – по закусьям Заиц прошмыгнул, прям пулею, токо подхвостьё белоё мелькнуло. И нету. Чьто за притча! Стал Волк пристально наблюдать – косые, извесно дело, кругами по лесу бегают. Малоё время погодя – шасть! – опять тот жи Заиц низом проскочил. Антиресно Волку стало, аж лапы зачесалисе: никто за им, бедовым, не гонитсе, а он, косой дух, прям из шкуры вылетаит от беговой удали. В цём тут дело?

Сошёл Волк со своего холмика, стал на зайцев путик, подстерёг, когда Косой промеж двух берёз пролетать будит, да и выстал нежданно из травы. Заиц ёму – бум! – с налёту головой в бок, токо Волчьё брюхо всколыбалосе да пузырёк отрыжный из пасьти вылетел. Пал Заиц назад, лапки задрал и глазки закатил – лежит ни жив ни покойник.

А Волк от сытосьти доброй, ёму смешно:

– Уй, – грит, – Заиц, не могу! Цё, брат Косой, ты по закусьям даром носиссе, белу свету свои штанцы невыходныи показываишь? Не стану я теби ись, не боись, рассказывай!

Видит Заиц, цьто Волк им не как хыщник закуской антирисуетсе, а как лесной досужий обыватиль неизъяснимым явлениём.

– Ой, – грит, – Волк! Мочушки моей нету так дальши жить – от сибя, брат, бегу! От сибя! Сам, брат, посуди: детство-робяцество моё тижолоё было – папка-мамка миня ни любили – папку вобче в глаза не видывал, мамка, когды мни месец от роду был, снова хвостом вертеть давай да новыма зайчатами обзаводитьсе. И дальши ни лутьши: оженилсе я на молодом возрасти, сдуру, брат, шкуркою гладкою прельстилсе. Зайчиха ото мни гуляит, а я – от ей, дети-зайчата у всих у нас родютсе, у Зайчихи – дома, у миня – на стороны. Родителёв дети ни уважают – да и в кого им быть! Совету-благословеньица ни спрашивают, а всё валерьянку по лугам копают да по пням ночамы барабанят. А нониче в лужу посмотрелсе – усики мои посидели, ухи вси в прожилках стали – ой-ё-ёй! Жисть-то, брат, прошла! Бросилсе я в ворота да побёг от себи куды глазы мои глядят! Не могу больши себе, таковскаго – бесталаннаго, бессмысленнаго, на дух переносить!

А у Волка от жалости да от Зайцевых излияний брюхо сбурындало, снова ёму ись захотелосе.

– Эх, брат Заиц, – грит, – всё одно теби пропадать! Давай я теби, непотребнаго да греховоднаго, за то и зъим, брат, не побрезгаю!

И зъил ёго.

 

 

Назад