Акция Архив

"Северная звезда"-2017

"Северная звезда"-2017

Объявлены лауреаты "Северной звезды"-2017

Литературная премия журнала "Север"

Литературная премия журнала "Север"

Лауреатами за 2017 год стали Андрей Фарутин (г. Петрозаводск), Александр Титов (Липецкая обл.), Олег Мошников (г. Петрозаводск), Алексей Казаков (г. Челябинск).


Позвоните нам
по телефону

− главный редактор, бухгалтерия

8 (814-2) 78-47-36

− факс

8 (814-2) 78-48-05

Free counters!

"Север" № 05-06, стр. 5

На что похоже время

Светлана МАКАРОВА-ГРИЦЕНКО, Проза


Светлана МАКАРОВА-ГРИЦЕНКО

г. Краснодар

 

НА ЧТО ПОХОЖЕ ВРЕМЯ

 

Кожаный плащ с шикарной песцовой опушкой на статной фигуре Маргариты сидел идеально, и сапоги – с последней распродажи. И сумка с жёлтыми металлическими бляшками – новая. Но, войдя в квартиру, взглянула Маргарита на себя в зеркало и губу прикусила, чтоб не разреветься. Швырнула сумку мимо тумбочки, сапоги у двери бросила.

– О! Наша мама чо-то не в духе! Сын, берегись, – попытался шутить супруг, вышедший ей навстречу.

Маргарита скользнула по лицу Григория холодным взглядом, отметив при этом слишком игривый блеск глаз мужа, видно уже принял для настроения, наскоро запихнула плащ в шкаф и молча прошла мимо супруга, опустив голову и заметив по ходу его стёртые шлёпанцы на босу ногу. (Не хочет новые тапки надевать! Хоть кол на голове теши!)

– А ужинать? – не унимался Григорий, следуя за ней из передней на кухню. – Даже не обсуждается. У меня к твоим пирогам сазан получился – высший пилотаж! Если б не я, наследник до конца б его прикончил.

– Да не верь ты ему, мам! Это я от него сковородку прятал, чтоб последний кусок не стащил! – выглядывая из комнаты, поддержал игривый тон отца Максим, семнадцатилетний отрок с пышной шевелюрой и лёгким, ещё детским румянцем на круглых щеках.

– А коньяк ты от него не спрятал? – обронила Маргарита и пожалела об этом.

Григорий шутки не принял, взглянул строго:

– Это ещё зачем? Вон стоит. Можешь проверить.

– Тогда наливай! Ужинать не хочу, а стопарик выпью. Повод есть.

– Сама наливай, раз такая…

Муж отвернулся от неё и зашаркал из кухни в комнату, к дивану.

Она не стала спорить. Подошла к мойке, вымыла руки и долго тщательно вытирала их, разглядывая вафельное полотенце с китайскими иероглифами, будто пыталась прочитать написанное.

В кухню влетел сын, схватил с блюда на столе пирожок, куснул по-мужски – половину зараз, и с набитым ртом:

– Ма! Я к Мишке, фильмец заценю!

Маргарита наконец бросила полотенце, двинула табурет ближе к сыну, потянула его за рукав

– Сядь, поешь спокойно!

Максим театрально вывернулся (вот уж папины замашки!) и жалобным голосом:

– Не, я лучше к Мишке возьму.

Она кивнула, сын сгрёб всё, что было на блюде, – как в руках поместилось! – и ринулся в переднюю.

– Стой! Кулёк хоть возьми! И чтобы я тебя не вызванивала. Через два часа – домой!

– Ну ма-а-а-а-а… – Дверь за сыном захлопнулась так быстро, что впору заволноваться, не зашибло ли его…

Маргарита постояла в нерешительности, потом открыла дверцу шкафа, достала крохотную рюмку и початую бутылку с коричнево-золотой наклейкой. Коньяк был тёплым, но она с удовольствием задержала в горле дразнящее послевкусие: «Хороший коньяк Григорию подарили. Настоящий. Вера, наверное, только такой всю жизнь пила…»

 

Вера Абаринова с первого класса была лучшей подругой Маргариты. Обе они в то время – дылдочки, на полголовы выше одноклассников, обе с косичками и бантиками, обе хохотушки. Только Маргарита в мелких веснушках на носу, а Вера – смуглолицая. Маргарита – голубоглазая, с белёсыми бровками и густыми короткими ресницами, а у Веры – под длинными бровями огромные карие глаза.

До пятого класса подружки ходили круглыми отличницами. В старших классах с учёбой у Веры стало похуже, из отличниц она перешла в разряд хорошистов, а потом и тройки посыпались, особенно по физике. А всё потому, что Вера всё чаще пропускала школьные занятия – влюбилась в исторические романы. Про Айвенго, князя Серебряного, Анну Ярославну читала так – чтобы в удовольствие, не глядя на часы и не вспоминая про всякие мамины приказы вроде: «Ложись пораньше! Опять школу проспишь!» Бодрячок-будильник, заводимый родительской рукой перед уходом на работу, доверия Вериной мамы не оправдывал.

Маргарита же ревностно собирала в дневник пятёрки, перед концом четверти усердно высчитывала четвертные и не успокаивалась, пока не выходило в табели «отлично» по всем предметам.

Обе девочки росли в семьях без отцов. Маргарита – единственная дочь Елизаветы Михайловны Гребцовой, передовой швеи фабрики «Салют», уважаемой на производстве мастерицы по пошиву женской одежды, однако так и не сумевшей привить дочери любовь к рукоделию. Зато Вера не раз обращалась к ней за советами.

В семье Абариновых на материнском попечении было трое детей. Ирина Николаевна, мать Веры и двух её братьев, имела высшее педагогическое образование, работала в Доме пионеров и, чтобы прокормить детей, тянула три ставки. Когда Вера в четырнадцать лет пришла на школьную дискотеку в модных брючках и маленьком кокетливом жилете, только Маргарита знала, как долго пришлось моднице перелицовывать ткань старого концертного платья, отпаривая, выглаживая её, а потом вышивать чёрным бисером жилет и клешёный низ брюк.

Несмотря на всё большую разницу в отношении к учёбе, ничто не могло помешать их дружбе. Обиды случались, но уже через короткое время обязательно находился повод помириться. И Вера мчалась к Рите с новой книжкой или неподшитой юбкой, которую срочно нужно выровнять по длине. А Маргарита – рассказать подруге, как здорово разыграли физичку! И какая контрольная грядёт в ближайшие дни.

В младших классах они гоняли по улицам на велосипедах, ходили в библиотеку или целыми днями рисовали кукол и наряды для них. В старших – рисовали брови на лице Веры, потому что собственные она сбрила, вычитав где-то, что так поступали все знаменитые красавицы начала прошлого века. Вера любила задавать неожиданные вопросы и озадачивать ими подругу. Маргарита охотно включалась.

– Рит, а что для тебя время? Вот на что оно похоже из окружающего? С чем бы ты его сравнила?

– С песком, который сыплется сквозь маленькую дырочку.

– Фи. Как банально. Песочные часы, что ли? Это и дурак скажет.

– Ну и на что похоже время? – скептически-угрожающе вопрошала Рита.

– На крысу!

– ЧТО???

– Так считали древние индусы.

– Да не ври ты! – хохотала Рита, и, не в силах сдержаться, вслед за ней покатывалась со смеху Вера.

– Вот представь себе, невежда, время – это крыса! Почитай древнюю книгу Махабхарата.

Им всегда было весело вдвоём. Спорили, что важнее для человека – любовь или дружба. И загадывали будущее, каким оно будет и какими они станут…

 

И ни одна из них не могла предположить, что после окончания школы они потеряют друг друга на тридцать лет. Маргарита и Вера не встречались, не переписывались, почти ничего не знали друг о друге. Маргарита не покидала родной городок на Кубани, Вера стала москвичкой. И вот однажды в воскресное утро в квартире Маргариты раздался телефонный звонок:

– Ритуль, это я, Веруська. Да! Конечно! Бывшая Абаринова… Я так хочу увидеться! Ты сможешь сегодня? Давай вечером в кафешке! Как раньше, у школы...

 

В «Блинную» Маргарита шла как на экзамен. За эти годы она не один раз представляла, как увидится с подругой. В их маленьком городке, то и дело оказываясь рядом с кафе или проходя мимо школы, мимо углового двухэтажного дома, где жили Абариновы, загадывала, сможет ли когда-нибудь поговорить со школьной подружкой. Потом её терзания переросли в стойкое убеждение: не нужно больше думать о Вере, не нужно вспоминать про неё… А всё потому, что не сложились больше ни с кем из знакомых такие доверительные отношения, какие были с Верой, которая ушла когда-то, наскоро попрощавшись.

 

– Так и будешь с бутылкой в обнимку всю ночь сидеть?

Маргарита вздрогнула от голоса мужа – и неожиданно просияла ему навстречу:

– Гришунь, ну не ворчи, а возьми рюмочку, посиди со мной. Знаешь, какой вечер сегодня! Я его тридцать лет ждала…

Григорий недоверчиво хмыкнул, но рюмку достал, сел за стол, подождал, пока Маргарита разольёт коньяк, вздохнул:

– С этого момента поподробнее и обязательно опиши внешность.

– Кого?

– Того самого типа, которого ты тридцать лет ждала, и… хватило ж тебе совести передо мной в этом признаться!

– Гриш, я серьёзно. Я ведь с Верой сегодня встречалась. Помнишь, рассказывала тебе о своей подруге детства?

– Которая уехала из города, влюбившись до потери сознания? Ты ещё так хотела увидеть этого Вадима хотя бы на фотографии…

Маргарита кивнула и подвинулась ближе к мужу. Сжала, не отпускала его руку. Если б Григорий мог представить, что значило для неё тогда лишиться Веры…

 

После окончания школы Маргарита поступила в университет на социологический, а Вера – на факультет промышленного дизайна. Она училась на очном отделении института, Маргарита же после первого курса перевелась на заочку: к тому времени тяжело заболела мама. И с тех самых пор жизнь начала свою проверку надёжности Маргаритиных плеч.

Работала лаборанткой на факультете. Чтобы обеспечить больную лекарствами, по вечерам мыла посуду в кафе «Серебряный дождь», которое располагалось в подвале старинного двухэтажного дома, а дом этот считался памятником архитектуры начала прошлого века. Мало того, что за кафе закрепилась дурная слава, мол, только мужской пол там собирается (Маргарита чувствовала себя неуютно среди ломучих официантов и поваров), но и комитет по охране памятников постоянно устраивал проверки, как правило, в виде бесплатных корпоративов. Лишь на хозяина кафе, который метался между бандитами и чиновниками, одинаково разоряющими его бизнес, Маргарита смотрела с сочувствием. В ответ бывший главный конструктор машиностроительного завода в конце её рабочей смены тихонько совал ей пакет с продуктами: «Это маме, в больницу…»

Через три месяца, в самую короткую летнюю ночь, кафе сожгли. Запах гари, казалось, впитался даже в раскалённые камни мостовой вокруг здания. На следующий день после пожара, с трудом отворив старинную дубовую дверь, Маргарита вошла внутрь и застыла у лестницы, ведущей в подвал, ступени которой вместе со стенами ещё вчера были обтянуты велюровым ультрамарином, а сегодня – лишь оголённый бетон в грязных клочьях пожарной пены. Не узнавая помещения, сделала несколько шагов, спустилась до середины лестницы. В открывшемся проёме по всему полу смоляные лужи, вместо лучистых электрических нитей – махровая сажа стен, точно в могилу заглянула…

А через месяц Маргарита смотрела уже в настоящую могилу. В глиняную яму опускали мамин фанерный гробик, обитый красным сатином. Десятка полтора бывших работниц давно обанкроченной швейной фабрики «Салют», в очередь бросив по горсти земли, накрыли затем быстро подсыхающий на жарком солнце холмик поминальным венком. И Маргарита положила на могилу жёсткие бумажные розы рядом с казённой табличкой «Елизавета Михайловна Гребцова 03.01.1946 – 23.07.1995».

 

А в это время Вера Абаринова отдыхала у родственников в маленьком черноморском посёлке, там она и встретила своего москвича. Крепыш с гагаринской улыбкой, Вадим окончательно покорил её тем, что оказался студентом историко-архивного университета и знал всё про Айвенго, князя Серебряного и Анну Ярославну, королеву Франции. В родной город Вера вернулась невестой. Но лишь затем, чтобы представить Вадима семье и собрать вещи. Вадим увозил Веру в Москву.

А Маргарита узнала об этом чуть ли не последней, когда Вера заскочила к ней попрощаться. «Неужели она не понимает, что значит потерять маму и остаться без подруги?..» – у Маргариты щипало глаза, чтобы скрыть это, она поднимала брови и хлопала ресницами, будто удивлялась каждому слову тараторившей подруги. «Конечно, в книжках существует любовь с первого взгляда. Но ведь не в жизни такая любовь, а в книжках про благородных рыцарей», – хотелось ей остановить Веру, но она только слушала.

А каждая фраза Веры начиналась с имени Вадим. Верочка не могла остановиться, перечисляя достоинства своего избранника, из которых Маргариту резануло:

– С ним так интересно и весело! Он столько знает!

«Конечно… а мне завтра поминки девятидневные собирать …»

 

– …Знаешь, Гриш, этот самый Вадим действительно оказался главным для Веры. Самым-самым главным и нужным человеком на земле. Она так сказала. И всю жизнь они вместе... да. Тридцать лет.

– А чего вздыхаешь? Значит, осталось им ещё три года – и как в сказке: «Жили старикан со старушенцией ровно тридцать лет и три года и нажили дырявое корыто…»

– Да не ёрничай ты! Я серьёзно с тобой разговариваю.

Маргарита отбросила руку мужа, а он замер, точно ударившись…

– Я тебя такой давно не видел.

– А я устала от твоих театральных замашек! У меня тоже есть нервы! Я не лицедействую, а пытаюсь рассказать тебе о себе, слышишь?

– Тише-тише-тише… вот это уже лишнее, вот этого не надо! Я ж не знал, что вы с Верой, как Ахилл и Патрокл… нет, как Эвтидик и Дамон. Помнишь, про них у Лукиниана? Эвтидик бросился в море спасать своего друга Дамона, того в бурю смыло с кормы корабля – верная смерть обоим… – Муж вздохнул, погладил её по плечу: – … Эвтидик и Дамон спаслись. Даст бог, и вы с Верой заново подружитесь.

Маргарита снова отстранилась от мужа:

– Опять смеёшься? Ну при чём здесь твой Лукиниан?! – она даже покраснела от возмущения. – Вера в море не кидалась. Хотя… я б на её месте, наверно, не выжила! И без Веры я бы не выжила…

 

Кажется, Маргарита испугалась произнесённых слов. Разве не пыталась она, измаявшись одиночеством после смерти матери и скоропалительного замужества подруги, забыть её? Даже имя «Вера» бросало её в дрожь.

Чем больше проходило времени после Вериного отъезда в Москву, тем твёрже Маргарита осознавала предательство подруги. «Ну как она могла так со мной?! В мою самую страшную минуту…»

Маргарита работала на кафедре социологического факультета, с утра до вечера носилась со списками, распоряжениями, программами, ныряя из одного аврала в другой по причине переаттестации университета. По вечерам возвращалась в пустую квартиру и после короткого ужина забиралась на диван, обложившись книжками, начинала делать выписки для курсовой, но уже через полчаса засыпала от усталости. Её научный руководитель, декан факультета Вячеслав Петрович Чувашов (рассудительно-спокойный седеющий брюнет с длинным сухим лицом, мягкой линией плеч и по-крестьянски широкими большими ладонями, возможно по этой причине руки во время разговора он держал за спиной) определил тему, обещавшую перерасти в будущую дипломную работу: «Проблемы маргинальности в современной России».

– Н-да, Риточка, – многозначительно произнёс он, и усталые серые глаза его сощурились, словно взглянули внутрь себя, – таковы нынешние реалии. Число маргиналов увеличивается. Всё это результаты кризиса. Беда только, что в случае маргинального человека период кризиса относительно непрерывный. Вот мы и имеем тенденцию превращения личности в тип… Тема актуальная и многогранная. Будем работать. Для начала почитайте американцев Парка и Стоунквиста. И сравните с европейской традицией определения маргинальности. Вот задача вашей курсовой работы.

Но не только курсовая занимала Маргариту, одновременно она не могла не вспоминать и то, что касалось опять же Вячеслава Петровича: вот уже месяц намёки и шушуканье за спиной преследовали Маргариту.

Начал «песню» Арсений Савельевич, шестидесятилетний профессор и виагровый ловелас, которого знали в городке как облупленного. Вдруг проникся он особым чувством к Рите и стал «открывать» ей глаза. Каждый раз, заходя в кабинет, где сидела девушка, он, по-лисьи улыбаясь, приглаживал редкие волосы на макушке и начинал с вопроса: «Ну как? Вячеслав Петрович уже объяснился?» Видя недоумение на лице лаборантки, продолжал доверительным шёпотом: «Вся кафедра об этом говорит! Декан в вас влюблён! Ну как же вы не замечаете? Или вы такая бессердечная?!»

Она бы не прислушивалась к его речам, если б к Арсению Савельевичу не присоединились некоторые преподаватели кафедры, вслед за ним они повторяли: «Маргарита, наш декан в вас влюблён!..»

Словосочетание «влюблён в вас», оказалось, имеет над человеком реальную власть. Вначале Маргарита не понимала этого, но постепенно под воздействием хора «доброжелателей» «влюблён в вас» стало менять её отношение к Вячеславу Петровичу.

Впрочем, независимо от мыслей и переживаний Маргариты, всё активнее менялась окружающая жизнь. Взлетали цены, бесконечно чередовались премьер-министры, в скверах пили палёную водку юные ветераны необъявленных войн.

С каждым днём всё больше страшилась Маргарита своей незащищённости и острее чувствовала одинокость. «Влюблён в вас» вживлялось в неё, сопровождаемое страхом: неужели это и есть первое чувство к мужчине? Маргарита пыталась разобраться в себе, выстраивать, обдумывать свою дальнейшую жизнь – и не могла определиться. И хотя всё больше места Вячеслав Петрович занимал в мыслях Маргариты, никаких шагов к изменениям в отношениях декана и лаборантки она не делала.

Чувашов же становился более галантен. Несколько раз он подвозил её на своей старенькой, но очень ухоженной «Волге». И подчёркнуто вежливо прощался у подъезда, а Маргарита, чтобы на следующий день у неё был повод обратиться к декану, бежала домой писать курсовую. Погружаясь в проблему маргинальности в России, она и у себя самой обнаруживала ощущение неприспособленности, неудачливости и ещё «беспокойство, тревожность, внутреннее напряжение» – всё то, чем и определяется маргинальность… «Если так пойдёт дальше, недалеко до отчаяния. Может, все влюблённые – маргиналы? Но при чём тогда разрушение «жизненной организации, бессмысленность существования…».

Увы, и эти определения не были чужды Маргарите: страна всё больше впадала в кризис. «Может, он специально дал тему? Увидел, что я внутри проблемы… И треплет из жалости за щёчку».

«Воспитывайте в себе учёного, не ленитесь исследовать жизнь, будьте наблюдательны!» – говорил ей Вячеслав Петрович. Она наблюдала. Под прицелом поставленной темы маргиналы встречались ей на каждом шагу.

– Понимаете, Вячеслав Петрович, мы живём в стране маргиналов! Я уже себя иначе как стопроцентную маргиналку не ощущаю! У меня крыша едет от бомжей, нищих, безработных, от никому не нужных инженеров, учёных, токарей-слесарей высшей квалификации, от художников без холстов, красок и мастерских!

– С художниками поосторожней. Трагизм здесь усиливается тем, что от лжепророков культура их отличить не в состоянии. От тех, кто «заблудился» сам и даёт ложные ориентиры другим. А это, да будет вам известно, – дезориентация, и она разлагает культуру. Но, увы, для различения пророков и лжепророков у культуры надёжного критерия нет. Так что, дорогая моя, вы не должны терять разум. Помните, что все процессы имеют свой корень во времени. Исходите из этого!

Корень во времени… Пришёл день, и грянул гром, возросший из того самого корня. Всё случилось после командировки, в которой Вячеслав Петрович был вместе с юной лаборанткой. По дороге в соседнюю область, где должна была состояться очередная социологическая конференция, институтский «жигулёнок» вдруг зачихал, шофёр едва успел вывернуть на обочину, как он испустил клуб дыма и замер.

Шофёр остался возиться с двигателем, а Вячеслав Петрович и Маргарита двинулись по прилегающей полевой дороге, обсаженной пирамидальными тополями, в сторону живописно раскинувшейся на лысом холме деревушки. Вечерело. Из труб поднимались дымы, во дворах мычал и блеял скот, и казалось, что в каждом доме хозяйки выставляют на ужинный стол картошку, солёные огурцы и крынки со сметаной.

Невозможно представить более удобных обстоятельств для сближения мужчины и женщины, чем те, в которых оказались преподаватель и студентка. В голове у Маргариты стучало: «Он любит. Вячеслав Петрович любит меня! Об этом знает вся кафедра. И наверняка поломка машины подстроена нарочно!»

По невероятной телепатической связи эти её мысли услышал и Арсений Савельевич, тот самый ловелас и пройдоха, убеждавший коллег в любовной связи декана и студентки. Он слово в слово повторил, мол, никакой поломки не было, на заседании кафедры, бросая в лицо Вячеслава Петровича, что подобное поведение несовместимо с занимаемой им должностью.

– Вы должны написать заявление по собственному желанию! Вы не можете больше возглавлять кафедру. Шофёр рассказал, чем вы там занимались, вместо того чтобы защищать честь университета на конференции! И это во время аттестации вуза!.. У меня есть доказательства! Я не бросаю слов на ветер! – захлёбывался Арсений Савельевич.

Скандал принял невероятные размеры. Супруга Вячеслава Петровича принесла и бросила в лицо Маргариты любовные письма, якобы написанные ею. Сам Вячеслав Петрович подтвердил, что получал их регулярно… И тогда стало понятно: Маргариту использовали ради смещения декана с должности. Но могла ли она признаться ему, что не писала писем? Значит – не любила, и там, в глухой деревушке, их страстные поцелуи – лишь заранее придуманное в чужой голове коварство...

«Если я признаюсь, что никогда не писала этих писем, Чувашов останется в полном одиночестве и не выдержит ударов … и его жена всё равно не поверит мне, и никто не поверит, потому что они все сговорились!»

А события развивались с космической скоростью. Вячеслава Петровича уволили, кафедру вскоре закрыли, и все помещения передали в собственность юридической фирмы, возглавляемой племянником Арсения Савельевича. Сам он, как потом узнала Маргарита, в результате всей этой аферы получил квартиру в центре города.

Супруга Чувашова в праведном гневе выгнала безработного Вячеслава Петровича из дома. И он переехал к Маргарите.

В тот год зима на Кубани выдалась ветреной и дождливой. Мелкие холодные струи текли и текли по оконному стеклу… Медленно. Как минуты и часы. Вячеслав Петрович ссутулился, ещё больше поседел.

– Не надо бояться конца жизни. Намного страшнее, если жизнь так и не началась… Мы не успели достроить дом – а его разрушили. И кто?.. Знаете, Рита, таких людей, как Арсений, будет всё больше… А я – старый идиот!..

Маргарита боялась его откровений. В такие минуты он снова говорил ей «вы». И было понятно, что выстроить новую жизнь пытаются два чужих друг другу человека.

– То, что случилось со мной и моей кафедрой, лишь маленькая копия происходящего со страной. Частичка процесса, вы слышите? Необратимого разграбления и осквернения… Я должен был… глупец!

«Ты должен… жениться на мне, – Маргарита грустно улыбалась собственным мыслям. – Должен… но был…»

Через полгода Вячеслав Петрович умер от инсульта на её кухне в тот момент, когда она сдавала в ломбард его золотые дарственные часы. На похоронах, прожигаемая взглядами родственников и бывших коллег покойного, Маргарита не посмела приблизиться к обитому синим бархатом гробу.

 

– Ну чего ты ревёшь, – Григорий приобнял Маргариту за талию, потянул к себе, – я же рядом!

Жена отстранилась, всхлипнула.

– Может, всё-таки поужинаешь? – Григорий подошёл к плите, приподнял запотевшую крышку: – Ты только понюхай! Я ж для тебя старался.

Пока Маргарита, продолжая изредка всхлипывать, разбиралась с сазаньими косточками, Григорий запаривал чай, доставал варенье, вафли и пытался отвлечь-развлечь жену:

– Мадам, у вас явно больной вид, неужели вас так опечалили увядшие розы, которые стоят в спальне с прошлогоднего Восьмого марта? Или ты поняла наконец, какое несчастье не быть муми-троллем, пробудившимся ото сна и пляшущим в зеркально-зелёных волнах, пока восходит солнце? А может, случилось банальное отравление? Чем, если не секрет?

– Реальностью, – Маргарита отложила вилку и улыбнулась.

– Ваша реальность ядовитей несбыточной мечты о мумитроллевом счастье?

– Вернуться бы в детство, когда по-настоящему счастлив был оттого, что тебя просто выпустили гулять на улицу... с Верой.

– А ещё с Надеждой и Любовью, – Григорий понимающе хмыкнул, чуть помедлив, повернулся к выключателю и щёлкнул клавишей – жидкий полумрак сузил пространство. Чиркнул спичкой – огонёк свечи вырос в толстом стеклянном подсвечнике, который держали на кухне для задушевных бесед-чаепитий и на случай отключения электроэнергии.

– Ну и кого ты ещё сегодня вспомнишь, кроме своей Веры? – закручивая воображаемые усы, муж встал рядом.

Она ткнулась виском в его живот:

– Да помню, помню… но не так, как ты себе думаешь. Меня покорил не твой орлиный взор, а пламенная речь. И если б ты не говорил тогда о маргиналах…

– Ритка, ты же знаешь, если б не наша встреча… Да мы бы оба уже умерли! Я говорил свою речь после того, как режиссёр водрузил на сцене широчайшую скрипучую кровать, а ставили «Женитьбу» Гоголя, и решил наш Ник Ник на этой кровати «пробовать» женихов. Это называлось «новое прочтение классики». Для показа прыщавым школьникам.

– А ты грудью закрыл… И тебя уволили из театра. И ты кричал, что со времён Антисфена Афинского, со времён киников… короче, полный бред.

– А вот тут и видно твоё заушное образование! Иначе ты бы не забыла, что именно киники призывали избавляться от всего лишнего и бесполезного. Для достижения блага следует жить, сочетая и простоту жизни, и презрение к условностям, а ещё верность и храбрость!

Уж про храбрость Маргарите напоминать не надо. Интервью с опальным художником газета, в которую после смерти Вячеслава Петровича Чувашова устроилась работать журналисткой Маргарита, разместила почти на разворот, и оно наделало тогда много шума в их городке. «Новое прочтение классики» удалось отменить, кровать сдали в утиль. Но художнику, засветившему закулисье, путь в любой театр был закрыт. И как они вместе с Григорием сочетали тогда простоту жизни и небрежение ко всяким житейским благам, Маргарита помнила очень хорошо.

Потому и вырядилась сегодня в новые сапоги, чтоб перед Верой лицом в грязь не ударить. Ведь по давнишним рассказам матери подруги, с ней они иногда сталкивались в городе, Вадим, муж Веры, работая в Министерстве транспорта, с первых перестроечных лет уверенно пошёл в гору. Он сумел стать во главе большой транспортной компании, доставляющей грузы для дальнего Севера, как только представилась возможность приватизировать предприятие.

– Между прочим, в эпоху классицизма маргиналом был объявлен даже Шекспир! Так что такие мы, маргиналы, люди дна и обитатели окраин…

– Гриш, не дави интеллектом, а?! Мне сегодня…

Она не договорила, потому что

 и сама не понимала, что нужно сказать мужу и как объяснить, что же на самом деле случилось сегодня…

– А я чаю ещё хочу! – Маргарита успела опередить вопрос мужа, и он коротко, но выразительно вздохнул:

– Мне уйти? Не хочешь ничего рассказывать?

– Моя мама Веру очень жалела, потому что она слабая.

– А ты здесь при чём?

– Вот сегодня я вырядилась, как индийская принцесса, и попёрлась на встречу в кафе! А Вера даже не взглянула на мои наряды. Ахнула, прижалась ко мне!.. Худенькая, слабая… Знаешь, давным-давно Вера рассказывала, что по индусским верованиям время – это крыса. Тогда мы смеялись, а сегодня плакали. – Маргарита встала из-за стола. – Ты сейчас сам всё поймёшь, сейчас!

Она быстро вышла из кухни и вернулась с потёртой книжкой в руках:

– Вот, прочти, – щёлкнула выключателем, слегка поморщившись от яркого света, протянула мужу раскрытую на закладке страницу. – А я пока посуду уберу. Поздно уже…

– Любопытно…

Григорий глянул название – «Махабхарата». На титульном листе дарственная надпись: «Риточке от Веруськи. С Новым 1980 годом!» Пробежал по заложенной странице: «…отшельник … Джараткару питался воздухом и воздерживался от еды». Григорий привычно попытался подобрать шутливую рифму к заикастому названию книги, но взглянул на серьёзное лицо жены и продолжил уже внимательно:

«Однажды отшельник тот увидел своих предков, которые висели в яме вниз головами, держась за стебель травы, от которого осталось одно только волокно, и крысу, поселившуюся в яме, которая медленно поедала то волокно. Подойдя к ним, висевшим в яме без пищи, жаждущим избавления, Джараткару с печальным видом сказал им: «Кто вы, висящие здесь, держащиеся за стебель травы? Какую услугу я могу оказать вам?»

И ответили ему предки: «О преуспевающий, ты желаешь спасти нас. У нас тоже, о сын, есть плоды подвигов, но вследствие утраты потомства мы низвергаемся в нечистый ад. Мы риши, соблюдавшие суровый обет. Наши заслуги, достигнутые при помощи подвигов, еще не иссякли, ибо у нас всё ещё остается нить. Но у нас теперь только одна нить, да и та такая, как будто её нет. Есть в роду у нас один родственник Джараткару, несчастный из несчастнейших. Он полностью изучил веды, обуздал свою душу. Он великодушен, усердно соблюдает обет и занят великими подвигами. Но нет у него ни супруги, ни сына и никакого родственника. Поэтому мы, лишенные рассудка, висим в яме как беззащитные. Стебель травы, на котором, как ты видишь, мы держимся, – был нашим родословным стволом, увеличивавшим наш род. А корни этого ползучего растения – это наши потомки, съеденные временем. А крыса, которую ты видишь, – это Время, обладающее великою силой. Оно, медленно толкая, постепенно ослабляет нашего Джараткару, находящего радость только в подвигах, польщённого подвижничеством, малодушного и бесчувственного. Чтобы защитить нас, пусть он возьмёт себе жену и произведет сыновей!..»

Григорий положил тяжёлую книгу на край стола, и Маргарита, закончившая с посудой, обернулась к нему:

– Прочёл?

– Угу.

Она погасила свет, и в это же время пламя свечи в подсвечнике нервно задёргалось. Муж дунул – свеча погасла. Темнота плотно укрыла комнату, и только в проёме окна, в синей дымке, светились огоньки ночного города.

– Н-да… Любопытно… Это Верочка прочитала тебе ещё в юности? Уже в те годы она думала о потомках? Правильно, конечно, девушка должна об этом думать. Но в то же время получается, что никакой духовной жизни не надо? Главное – размножаться?! А у Веры с Вадимом, похоже, нет сына?..

– Есть. Единственный. Антон. Три года назад он ушёл в монастырь и перестал общаться с родителями. Вернее, перестал общаться с отцом, а Вадим запретил Вере даже вспоминать о сыне... Вадим ведь колотил состояние для наследника, ничего не пропускал, коли в руки плыло. И вот сейчас Вера с мужем живут на две страны, квартиры у них и в Москве, и в Германии, замок на Рублёвке, дом в Сочи, отдыхают в Ницце, встречают Рождество в Вене. А сын свои монастырские стены за три года ни разу не покидал… Вот крыса-время и точит последний тонкий корешок…

– Н-да… от нечего делать в монастырь не уходят. Довели парня! Как говорится, это слишком неправдоподобно, чтобы быть придуманным. Но лучше скажи, чего ты-то весь вечер страдаешь?

Маргарита ответила не сразу.

– Гриш, ты помнишь, как у скифов выбирали друга? При свидетелях клялись, и до конца дней они были одним целым! А я ведь на Веру всю жизнь губы дула. Даже ненавидела! Предательницей её считала за то, что она моего горя в своём счастье не заметила. Тридцать лет на неё злилась. А сегодня поняла, что мне бы за Верочку все эти годы молиться нужно было! Какая страшная судьба: подумать только – мать лишили живого сына! Разве ей оно нужно – это богатство, если Вера призналась, что порой и не знает – кто она? Хозяйка, прислуга, приживалка?

– …Н-да, – Григорий, не зная, что ответить, прошаркал к мойке, зачем-то пустил воду, потом накрепко закрутил кран. И повернулся к жене – видно, додумал мысль:

– А здесь, Ритка, твоя правда. Любишь – надо прощать, вот какая штука.

Маргарита обречённо кивнула, сгорбилась:

– Любила, ревновала… И ещё завидовала очень. Точно завидовала!

Григорий тихонько обнял её за плечи и коснулся губами уха: «Мать, ты уж на себя не наговаривай. И пойдём-ка спать. Поздно уже».

В передней послышались осторожные звуки, звяканье ключа, шарканье. Супруги переглянулись – ага, сын крался из гостей, боясь быть услышанным родителями. Григорий с размаху клацнул выключателем – ослепительный свет залил кухню, широким потоком захватив переднюю с застигнутым врасплох Максимом. После короткой немой сцены ребёнок промямлил что-то в своё оправдание и под строгими родительскими взглядами поспешил было в постель.

– Погоди! – Маргарита остановила его в дверях, – что-то у тебя тут…

Ей так захотелось прикоснуться к нему! Быстрым движением она провела по щеке мальчика, поправила воротник рубашки, коснувшись цепочки с крестиком. – Облегчённо выдохнула: – Извини, показалось... Ложись поскорей. Спокойной ночи!

Сама Маргарита долго не могла уснуть. Казалось, что кто-то еле слышно шуршит в углу, скребётся. Точно крыса…

Назад