Акция Архив

"Северная звезда"-2018

"Северная звезда"-2018

Обнародован список финалистов «Северной звезды»-2018

Литературная премия журнала "Север"

Литературная премия журнала "Север"

Лауреатами за 2017 год стали Андрей Фарутин (г. Петрозаводск), Александр Титов (Липецкая обл.), Олег Мошников (г. Петрозаводск), Алексей Казаков (г. Челябинск).


Позвоните нам
по телефону

− главный редактор, бухгалтерия

8 (814-2) 78-47-36

− факс

8 (814-2) 78-48-05

Free counters!

"Север" № 11-12, стр. 192

Сердце лебедя

Екатерина МИТРОФАНОВА, ЛИТЕРАТУРНЫЙ КОНКУРС ЖУРНАЛА «СЕВЕР» СЕВЕРНАЯ ЗВЕЗДА


Екатерина МИТРОФАНОВА

г. Петрозаводск

 

СЕРДЦЕ ЛЕБЕДЯ

Маленькая трилогия

ЩУЧЬЕ РЫЛО

Голова у Ленки была похожа на шарик: круглая, простая и пустая. Ниже – растянутый тёмно-синий свитер, в котором Ленка проходила весь год, и светло-голубые джинсы. Она то одёргивала ворот, то внимательно изучала глазами стены, как будто там непременно должна быть подсказка. Баба, наша историчка, в ожидании ответа на заданный ею вопрос листала классный журнал, что-то чирикала шариковой ручкой и не обращала внимания на молчащую у доски Ленку. В кабинете стоял гомон.

– Эй, Маркова! Садись уже! Всё равно ничего не знаешь, – не выдержав Ленкиной глупости, крикнул я.

 Маркова сделала вид, что не услышала. Сочувствующие девочки с первых парт шептали Ленке ответы, которые из-за шума невозможно было разобрать. А остальные, воспользовавшись отсутствием внимания учителя, беседовали во весь голос.

– Чтобы арабы на Галлию не нападали, – не вытерпев, крикнула Вика, которой всегда до всего есть дело.

 Баба медленно окинула взглядом класс, и все постепенно замолчали. Вика виновато уткнулась в учебник. Баба рявкнула:

– Не подсказывать! – а потом повернулась к Марковой и мягко повторила вопрос: – В чём же, Лена, был смысл этой военной реформы?

Ленка ещё больше затеребила ворот и жалобно, виновато смотрела на Бабу.

– Скажи хотя бы, чья это была реформа? – в отчаянии, стараясь выжать хоть что-нибудь из расстроенной Ленки, спросила Анна Валерьевна.

– Карла Ммм… – пыталась вспомнить Маркова.

– Садись, плохо. Я не знаю, что с тобой делать, – обреченно и печально вздохнула Баба. – У тебя за четверть выходит твёрдая двойка.

В окна любопытно заглядывали окутанные снегом деревья. На крышах соседних домов лениво лежал пушистый снежный покров. Вдалеке среди белого снега выделялась тёмная полоска – дорога. По ней скучно, монотонно проезжали машины то в одну, то в другую сторону. Слушая историчку одним ухом, я смотрел в окно, представлял запах свежего морозного воздуха и думал о Ленке. Мне хотелось понять, из-за чего Маркова такая жалкая, неуверенная и глупая.

– Анна Валерьевна, у меня ручка кончилась! – завопил Коротков.

– Пиши ножкой, – спокойно ответила Баба и продолжила рассказывать про феодальную раздробленность.

Она рассказывала увлекательно. Пос

ле её уроков казалось, что я посмотрел захватывающий исторический фильм, но сегодня моя голова была занята еще и Марковой. И всё равно, погружённый в свои мысли, я попутно представлял, как распадалась империя и как рыцари, бароны и графы стояли на феодальной лестнице, а на самом верху, надменно смотря на всех с высоты, на золотом, обитом бархатом троне сидел король.

 В дверь постучали. Класс сразу оживился.

– Бабенко Анна Валерьевна? – спросила невысокая женщина, неуверенно заходя в кабинет. Баба встревоженно зашагала ей навстречу, легонько вытолкнула в проём, и они оказались в коридоре. Дверь закрылась.

Каждый занялся своим делом. Между головами Новикова и Гладинова я увидел лицо отличника Сережи. Он повернул голову в конец класса и глазами кого-то искал, потом резко повернулся обратно и что-то записал. Сидевшая рядом Юля торопливо строчила, переписывая из тетради в тетрадь. Марина со среднего ряда, приподнявшись и вытянув шею через проход между партами, таращилась в тетрадь Юли. Третья парта среднего ряда вовсю играла в морской бой, бросая друг в друга матерные слова, а на второй сидели две дуры – Лаврова и цыганка Киззи. Они хихикали и тыкали карандашом в спину тихонько сидящей перед ними Ленки Марковой. Она то оборачивалась и круглыми от возмущения и обиды глазами смотрела на них, то не двигалась, как подушка для иголок, позволяя им делать с собой всё что угодно. Иногда, резко обернувшись, сдавленно шептала девочкам: «Хватит!», а они в ответ только ржали над чуть ли не плачущей Ленкой, не скрывая своего презрения, ненависти и злости.

«Сама виновата, – думал я. – Надо было постоять за себя, как только обижать начали. А она как игрушка живая – плачет, но не дёрнется». Дневной свет из огромных высоких окон залил кабинет так, что включенные лампочки казались просто бесполезными жёлтыми серединами люстр-цветков: вроде горят, а светлее не делается. На фоне ослепительной белизны снега стены кабинета выглядели грязными и мрачными. В классе было тускло и душно по сравнению с улицей. Мягкие, как подушки, сугробы, словно зазывали меня к себе. Мне хотелось уйти, прогулять остальные уроки, но я остался. Мне всё ещё хотелось узнать, почему Ленка… такая.

Со звонком стадо шестого «А» рвануло с мест. У кого-то портфели были собраны заранее, кто-то в них ещё копался, а кто-то полез в журнал, лежащий на учительском столе, и искал там себя. Я прошёл мимо грустной, собирающей портфель Ленки, задев её плечом, сказал: «Маркова, чё историю не учишь?» и направился курить. В правом маленьком кармане рюкзака я нащупал папироску и коробок спичек. Когда не хватало карманных денег на сигареты или, как назло, никто не продавал, в ход шла заначка – вытащенные втихаря из отцовской пачки папиросы.

К курилке – месту, которое не видно ни из одного окна школы, – я вышел без куртки и пристроился сбоку, вдали от старшеклассников. Неумело закурив, убрал спички обратно в рюкзак, затянулся и закашлялся. Мороз вонзал в тело свои шипы, отчего я съеживался и подёргивался. Дылды из десятого с дебильной улыбкой что-то обсуждали и выдували дым, важно закинув головы. Я смотрел то на окутанные снегом деревья, то на купола церкви, видневшиеся вдалеке, то на парней из старших классов, то на небо, в котором представлял Маркову: неуверенную, забитую и жалкую.

Докурив и окончательно замёрзнув, я кинул на землю окурок и побрёл на урок.

На уроках ИЗО нам разрешали садиться куда захотим. Учительский стол находился в конце кабинета, и поэтому все двоечники занимали передние места. Я сел за Лавровой. Справа от неё, конечно же, Киззи. Столы напоминали крутую горку, и я ради развлечения скатывал с неё карандаш. Он с шумом летел вниз и приземлялся в выемке, которая предназначена для удержания листа бумаги на столе. Ирина Владимировна не обращала на меня никакого внимания, впрочем, как и на остальных. В кабинете царил хаос. Единицы рисовали, остальные либо занимались своим делом, либо мешали рисовать тем, кто пытался. Я оставил карандаш в покое и дёрнул Лаврову за хвост, как за верёвочку от хлопушки.

– Ты урод! – взорвалась Дашка. – Себя за кое-что подёргай.

Лаврова кипела, как забытый на плите чайник. Она встала из-за парты, немного задрала подбородок, оскалилась и пошла на таран. Её пальцы больно вцепились мне в волосы и потащили вниз. Я поймал Дашкины руки, кое-как выпутался и оттолкнул её в направлении школьной доски. Доска задрожала от Дашкиного тела, как полотнище флага на сильном ветру. Я кинулся в бой.

– Тише! Вы что тут устроили? Разве можно мальчикам бить девочек? Сядьте на места! Я же вам дала задание! Выполняйте! И нечего тут драки устраивать! – разнимая меня с Лавровой, кричала Ирина Владимировна. Класс затих. Дашка сверлила меня ненавидящим взглядом, а я в ответ злобно улыбался и кривил рожицы. Училка села на своё место, и все постепенно зашумели, как не настроившийся на нужную частоту радиоприёмник.

Лаврова была из обеспеченной семьи и поэтому возвышала себя до небес. Всегда ходила модная, по последнему писку, презирала тех, кто носит вещи из гуманитарки. И сейчас она сидела в джинсах-клёш, белой приталенной блузке с рукавами в три четверти, а на манжетах красовались серебристые стразы. Тёмно-русые волосы были аккуратно убраны в хвост, напоминающий лошадиный. «Снаружи – густо, внутри – пусто», – подумал я.

Дашка, всё ещё клокочущая от злости и обиды, повернулась ко мне и нанесла ответный удар:

– Ты такой же дебил, как твоя мамаша-алкоголичка! – и прыснула мне синей гуашью в лицо.

– Сука! – выстрелил я.

Играя желваками, я встал из-за парты, взял её за голову и свалил на пол. От такого оскорбления меня разрывало изнутри, как кукурузу в духовке. Поднимаясь, Лаврова злобно уставилась на меня и как будто готовилась к следующему нападению, выискивая мои слабые места, как дикий зверь.

– Да что же это такое! – закричала Ирина Владимировна и указала мне пальцем на дверь: – Вон из класса!

А я совсем и не против – хотелось поскорее смыть синие следы от гуаши, размазанной по лицу. Свет в коридоре был тусклым. Я побрёл в самый конец – к туалету. Злость текла во мне бурным потоком, и я придумывал планы мести. В голову приходило только одно – побить после уроков. Но разум эту идею отбрасывал, заставляя меня искать более хитрые и результативные варианты. В уборной я умыл лицо. Вода была ледяной, но я стерпел и ещё ополоснул шею. Гордость, задетая Лавровой, пульсировала во мне, как до слёз прищемленный в дверях палец.

«Ей всё равно. Сказала мне гадость и всё забыла. Наверное, сидит там и достаёт Гончарову или Маркову. Пакости делает и ржёт как лошадь, – мстительно размышлял я. – А я тут, как дурак, страдаю! Но если не отомщу, она поймёт, что я – слабак». Ждать до конца урока я не мог и, как голодный вампир в поисках свежей крови, ворвался в кабинет ИЗО.

– Лаврова – жирная корова! – придумал я на ходу и громко добавил: – Тупая как пробка, пустая как коробка!

– Ты что тут за балаган устроил?! – завопила Ирина Владимировна с конца кабинета. – А ну-ка вон из класса! Сегодня же классной руководительнице всё доложу! И с родителями на собрании побеседую!

– Щучье рыло, дверь закрыло! – выстрелила в ответ Дашка.

Я хлопнул дверью со всей дури.

Щучьим моё рыло прозвали ещё в пятом. Скорее всего, из-за вытянутого вперёд лица, большого рта и круглых глаз, которые вдобавок были ещё и зелёного цвета. «Ну и пусть щучье, – с досадой подумал я и, разочарованный, зарифмовал: – Месть как эхо в тишине: крикнул раз – ответ вдвойне».

 

УЛЫБКА МОНЫ ЛИЗЫ

Окна старенького серого одноэтажного здания, встретившегося нам по пути в школу, хмуро смотрели в небо, как будто думали о чём-то важном. Резко нажав кнопку звонка на одинокой железной двери, пристроившейся справа от задумчивых окон, мы рванули со всех ног. Скрывшись с места преступления, остановились. Раскрасневшиеся и весёлые, мы сразу не могли отдышаться и стояли, наклонившись к согнутым в коленках ногам, как спортсмены после финиша. Немного придя в себя, побрели на урок.

Комковатые горы снега, освещённые солнцем, сияли так, будто кто-то посыпал их алмазной крошкой. Ещё не тронутые ногами прохожих сугробы, ровные и чистые, манили нырнуть в них и повсюду оставлять от своего тела следы ангела. Мы свернули с дороги на тропу, ведущую к школе, и перед нами открылся настоящий зимний лес, сквозь пушистые лапы высоких елей просачивалось солнце, освещая самые тёмные его уголки. Сияющая зимним блеском тропа извивалась и уходила вглубь. Пахнущий хвоей морозный воздух, врываясь в лёгкие, наполнял свежестью, радостью и ощущением свободы.

Еловые ветки с высоты тянулись вниз под тяжестью снега, как будто кланялись. Мы шли медленно и молчали. Каждый думал о своём. Когда лес закончился, перед нами открылось белое поле, будто кто-то рассыпал сахар. Вдали, с правой стороны сквозь деревья виднелось здание нашей школы, к которой по свежему снегу уже протоптали тоненькую, но глубокую дорожку, а с левой – серые купола деревянной церквушки, тропинки к которой еще не было. Наш одноклассник Серёжа плёлся с большим, туго набитым рюкзаком за спиной метрах в пятнадцати впереди нас, поправляя его каждую минуту. Поравнявшись уже на подходе к школе, почти на крылечке, мы заговорили.

– Серый, дай списать таблицу по географии и русский, – попросил я вместо приветствия.

– Русский же первым. Не успеете.

– Успеем! Серый, выручай! До урока десять минут. А географию на русском спишем. А? – жалобно настаивал я.

– Ладно, – сдался Серый, снял рюкзак с плеч и полез за тетрадями.

К школе парами или небольшими компаниями постепенно подходили ребята. Новиков по пути толкал Гладинова в сугроб, а тот, в свою очередь, поднимался и с разбегу ронял Новикова. Марина шла с Машей, что-то бурно обсуждая, а сбоку плелась Нестерова, пытаясь вклиниться в их разговор. Вдалеке на фоне ослепительно белого снега выделялась бордовая шапка Ленки Марковой. Она шла одна.

К окошку гардероба было не пробраться. Толпа школьников напоминала тупое стадо овец, столпившихся у кормушки. Я обреченно вздохнул и нырнул вглубь, волоча за собой куртку. Дима уже стоял там, около окна. Мы сдали куртки, заодно схлопотав по кумполу от старшеклассников за наглость, и пошли в тридцать четвёртый. Возле кабинета никого не было. Я подёргал дверь – заперто. Мы положили рюкзаки на пол и уселись на них.

– Тебе кто из наших девочек нравится? – немного помолчав, начал Дима.

– Никто. Все дуры набитые, – рассудительно ответил я, будто собаку на этом съел.

– А Нестерова? Она ж отличница, – и, расплывшись в улыбке, мечтательно протянул: – Краси-ивая.

– Да так... Тоже умом не блещет, хоть и отличница. И говорит фигню всякую.

– А тебе, значит, умных подавай? – удивлённо поднял бровь Димка.

– А дуры на кой нужны? – на полном серьезе выдал я.

– А мне все нравятся, кроме Маринки и Марковой. Одна – толстая, другая – забитая какая-то. Бр-р! – вздрогнул Димка, будто представил дохлую кошку. – Аж думать о ней противно!

Постепенно в коридоре собралась оживленная толпа школьников, маячивших туда-сюда, но они скоро рассосались по кабинетам. А наши парни расположились вдоль стены на рюкзаках, как и мы, девчонки залезли на подоконник. Маринка списывала с чьей-то тетради домашку, и я вспомнил про русский. Внезапно звонок остервенело ударил по ушам, и в коридоре стало совсем тихо. Только наш класс по-прежнему сидел под дверью кабинета и болтал. Я второпях строчил слова, подчёркивая карандашом какие-то гласные, которые были аккуратно выделены у Серёжи. С лестничной клетки послышались шаги, и мне подумалось, что это Баба, наша историчка, помимо истории, она вела ещё и русский. Прикрыв тетради, я выжидающе уставился в конец коридора, откуда доносился звук.

Елена Борисовна, классная, напоминала громоздкий дорогой комод: бордовый жакет, юбка и короткие волосы гранатового цвета ассоциировались с красным деревом, крепким и непробиваемым. Ее массивная внушительная фигура двигалась прямо на нас, как танк.

– Урока русского не будет. И истории тоже сегодня не будет. Она, насколько я помню, последняя? – глухо заговорила классная. Лицо её было покрыто красными пятнами, а губы чуть дрожали. Мы почувствовали что-то неладное. – Значит, можете идти домой после четвёртого, – теперь и голос у неё дрогнул. – Эту и, возможно, следующую неделю историю у вас будет вести Олег Викторович, – тихо, что для неё не свойственно, говорила класснуха и, секунду помедлив, добавила: – Анна Валерьевна уволилась.

У меня в груди как будто что-то оборвалось и затрещало. Свет в коридоре, казалось, угасал, становился тусклым и безжизненным. Ошарашенные новостью, мы молча, стараясь не нарушать тишины, побрели к выходу.

Мне не давала покоя мысль: из-за чего? Я подошел к окну гардероба, возле которого совершенно никого не было, попросил куртку и вышел на улицу. С неба огромными хлопьями валил снег. Маркова уже топала в сторону дома, по-видимому, она не собиралась возвращаться ко второму уроку. А я направился к заброшенному заводу, который находился в той же стороне, что и Ленкин дом. Плестись за ней следом мне быстро надоело, и я подбежал к Марковой ближе. Словно кожей почувствовав меня за спиной, Ленка ускорила шаг. Я всем своим телом ощущал её страх. Казалось, она ждала от меня нож в спину, но я не хотел её напугать! Я только хотел поговорить или просто пойти рядом! Я вдруг почувствовал себя жестоким, злым негодяем, чуть ли не убийцей. От этого мне стало тошно.

– Чё домой свалила? – и сам не понял, как вырвалось у меня. – Прогульщица!

Она остановилась и робко обернулась. Я впервые в жизни заглянул в её глаза, добрые, жалобные, просящие о помощи, по-детски наивные и испуганные, как у маленькой серой мышки, увидевшей огромного голодного кота. В этот момент мне показалось, что я ощутил всю боль, все её страдания на себе. Я вдруг сам стал ею, Ленкой Марковой, жалкой, забитой, замученной. Ленке Марковой во мне не хотелось быть ни в школе, ни дома – ни здесь, ни там. Ей хотелось не быть совсем, умереть, чтобы от нее все отстали.

– Я отпросилась, – соврала Лена пищащим, еле слышным голосом, опустила глаза, отвернулась и потихоньку пошла, опасливо, будто ждала от меня толчка в спину или хоть пинка под зад.

Теперь я её понимал, чувствовал, знал и… любил. По-настоящему, как мальчик любит девочку, Бог любит человека, мать – сына. Одной любовью, объединяющей все сущее.

Домой мне идти не хотелось, и я решил дождаться второго урока на старом заброшенном заводе, что недалеко от школы, – это было моё любимое место.

Я вошёл в здание через пустой проём, в котором когда-то была дверь. Поперёк высоких потолков тянулись какие-то ржавые металлические конструкции. Через огромные разбитые окна пробивался снег, перемешанный с ветром и светом. Пол был бетонным, грязным и мерцал от наледи, будто усыпан алмазами. Ближе к окну холмиками разлеглись сугробы. Напротив окон – вход в другое помещение, темное и мрачное. Свет изо всех сил пытался туда заглянуть, но осветил лишь малую часть – у порога. Я заглянул, но кроме черноты ничего там не увидел. Облокотившись спиной о стену и сползая вниз, я сел на холодный бетонный пол, закрылся руками и сам не заметил, как заснул.

– Эй, – послышалось слева. Тонкий тихий голос едва уловимым эхом пронёсся по зданию. Я поднялся. Из окон уже не валил снег, не прорывался ветер. Солнечные лучи уже не так яро врывались в здание, освещая каждый уголок, вокруг потускнело. Ленка стояла с рюкзаком и, по-видимому, так и не заходила домой.

– Лена? Что ты здесь делаешь? – от неожиданности смущенно и неуверенно спросил я и сам удивился не свойственной мне робости.

Ленка улыбнулась одними кончиками губ, и меня вдруг ударило. Я же никогда ещё не видел, как улыбалась Маркова! Наверное, никто не видел этого чуда! Улыбка была еле заметная. Загадочность и тайна читались в ней. Чистая, девственная, нежная и как будто бы святящаяся, она наполняла меня чувством неподдельного счастья, свободы и любви. Вот она, улыбка Моны Лизы...

– Это ты что здесь делаешь? – красивым и тонким, как ниточка, голосом поинтересовалась она, не ответив на мой вопрос.

– Сплю. Не видишь, что ли? – с серьёзной шутливостью хохотнул я.

Я демонстративно достал из рюкзака банку пива, купленную втридорога у старшеклассников на пирожковые деньги, и начал открывать. Банка пшикнула, я по-взрослому отхлебнул сразу большой глоток, красуясь перед Марковой, и по горлу потекла ледяная жидкость, разливаясь по всему телу. Я предложил даме, но Ленка отмахнулась, как бабка, увидевшая чёрта.

– Это для сугреву. А то заболею. Холодно тут спать всё же, – попытался оправдаться я и, стараясь произвести впечатление, отхлебнул ещё.

– А зачем спал тогда?

– А чтобы, Лен, ты ко мне пришла, разбудила и спасла от участи замёрзнуть тут и умереть от холода, – хихикнув, снисходительно ответил я.

Ленка повеселела, да и я тоже. По дороге к её дому я рассказывал ей смешные, где-то немного привранные истории из своей жизни. Говорил о чём угодно, лишь бы рассмешить или удивить Маркову. Рассказывал про своего толстого пушистого кота, попугая Бориса, которого чуть не сожрал Мурзик и которого я по-геройски якобы вырвал из Мурзиковых лап. Ленка, чуть склонив голову набок, внимательно слушала, верила во все мои подвиги, несмело улыбалась и смотрела на меня добрыми, любующимися глазами, в которых светилась робкая, трепетная лебединая нежность. Я рассказывал так живо и увлечённо, что не давал ей возможности говорить много. Да она много и не говорила. Лишь изредка вставляла какие-то фразы, восхищалась, отвечала, но о себе ничего не рассказывала.

Подойдя к дому, улыбка Марковой внезапно пропала, как будто она вдруг увидела что-то огромное, страшное и злое. Мы попрощались, и я побрёл обратно, задрав голову вверх. По высокому небу проплывали перламутровые перьевые облака. Они словно смотрели на меня, а я на них. Было тихо, и даже ветер не решался нарушить эту безмятежность. В груди было тепло, хорошо и спокойно…

 

СВЕТЯЩАЯСЯ ЛЕНКА

Олег Викторович был невысоким, худощавым и смуглым. На носу сидели большие квадратные очки, делающие его глубоко посаженные глаза огромными. Он сидел за столом и несмело улыбался заходящим в кабинет ученикам, дескать, «я друг, а не враг». Прозвенел звонок, и стадо разбрелось по местам.

– Давайте знакомиться. Зовут меня Олегом Викторовичем. Я буду вести у вас историю, – доброжелательно начал он, приглядываясь к ребятам. – Вы, как я понимаю, шестой «А»?

– Да, – с готовностью участливо ответила Вика, сидящая на первой парте, прямо перед носом историка. Все остальные по-прежнему гомонили, не обращая внимания на нового учителя.

– Тихо, тихо. На прошлом уроке вы проходили феодальную раздробленность, судя по журналу. Так? – продолжал Олег Викторович, повысив голос, чтобы перекричать шум.

Снова только Вика положительно кивнула в ответ, с любопытством ловя каждый жест нового учителя.

– Значит, сегодня я расскажу вам про Англию в раннее средневековье. Согласны? Но сначала мы проверим, как вы усвоили предыдущий материал. Кто желает получить пятерку?   –   наигранно,  словно  с  первоклашками, разговаривал с нами Олег Викторович, окидывая взглядом немного успокоившийся класс.

Ленка неуверенно подняла руку, и стадо зашумело ещё больше. «Лошади» сзади поржали и лягнули её копытом по голове.

– Замечательно, – обрадовался Олег Викторович и добавил полуласковым тоном: – Как твоя фамилия, юная принцесса?

Класс взорвался. Ребята заржали всем табуном. Все гоготали, будто надрываясь от зависти, что первый комплимент от нового учителя, да еще и такой, получили не они, а сама Маркова! Ничтожная, грязная букашка, которую каждый из них не брезговал давить только башмаком.

– Тише-тише! Заткнулись все! – теряя терпение, прокричал Олег Викторович, стуча указкой по столу.

– Маркова, – почти беззвучно, одним губами шепнула Ленка.

– Как? Я не расслышал.

– Она немая! – ехидно прошипела Лаврова.

– Ты-то вообще помолчи, дура набитая! – не раздумывая, вмешался я. Мне стало обидно за Ленку.

– А ты у нас глухая? Я же сказал «тише», а ты не слышишь ничего,– отчитал историк Лаврову. И снова обратился к классу: – Замолчите все!

– Маркова, – чуть громче сказала Ленка.

В классе наконец-то стало более-менее тихо, и Олег Викторович удовлетворенно улыбнулся.

– А имя твоё как?

– Лена.

– Елена Маркова, – проводя пальцем по журналу, бурчал учитель. – Елена Маркова… Елена Маркова… Художница есть такая, Еленой Марковой зовут. Не слышала?

Ленка отрицательно покачала головой и начала отвечать. Класс постепенно замолкал, как замолкают аплодисменты в театре перед началом спектакля, и наступила тишина. Шестой «А», не веря своим ушам, внимательно слушал ответ Марковой, ожидая провала. Ленка отвечала несмело, боязливо, тихо, но правильно. Я закрыл глаза и пытался уловить каждое её слово. Передо мной всплывали образы герцогов, графов, королей, рыцарей. Переплетаясь с образами предыдущего урока истории, создавался целый мир, в котором беспощадно велись междоусобные войны, распадалась империя, а территории великих государств дробились на части, как льдины в море.

После уроков, когда все разошлись по домам, я стоял в курилке и наблюдал за школьным входом, выжидая, когда выйдет Маркова. Снег валил что есть силы и мешал разглядеть, кто выходит из школы. Вскоре показалась высокая бордовая шапка Ленки, и я зашагал за ней.

– Ленка, подожди меня, вместе пойдём, – подбежав к Марковой, сказал я. – Классно ты сегодня на истории отвечала! И на географии, и на физике задачу у доски решала! – радовался я за Ленку. И, немного помолчав, добавил: – Я вот, болван, всегда ни к чему не готов.

Ленка шла молча и улыбалась, пряча чуть обветренные тонкие губки в обмотанный вокруг шеи коричневый в катышках шарф.

– Я вот даже и к тебе готов не был… – вдруг вырвалось у меня. Ленка остановилась и удивлённо уставилась на меня. Я смущённо опустил глаза, а щёки залились красным румянцем. – Ты вот есть сейчас, а я даже не знаю, что делать, что говорить, – немного помолчав, переминаясь с ноги на ногу и отводя взгляд, продолжил я.

Маркова долго смотрела на меня ошеломленными глазами, в которых промелькнули искорки радости, как бы спрашивая: «а между нами что-то есть?», и на мгновение мне показалось, что она и вправду немая. Мы зашагали по узенькой тропинке в сторону Ленкиного дома. По дороге я предложил свернуть и зайти к Бабе.

 

В дверях завел трель долгий и нудный соловей. Послышалось шарканье тапок и звук открывающегося замка. Баба стояла перед нами в красном цветастом халате, стареньких синих тапках и с распущенными чёрными волосами. Гладкие и шелковистые, как в рекламе шампуня, они изящно спадали по плечам. Я даже не догадывался, что туго убранные в пучок волосы исторички на самом деле такие длинные и красивые! Почему она скрывала это богатство? Баба была совсем не бабой, а юной девушкой. И даже не учительницей истории и русского языка, а будто бы просто старшеклассницей. Я вдруг вспомнил убранные в длинный хвост каштановые волосы Ленки. Какие они, наверное, красивые, если их распустить…

– Какими судьбами? – уставилась на нас Анна Валерьевна.

Глаза Бабы были большие, удивлённые и даже ошарашенные от неожиданности. Это всё равно что увидеть кота, спящего в обнимку с мышкой. Мы не удивились её реакции.

– Здрасьте, Анна Валерьевна. Мы хотели узнать, из-за чего вы ушли? – напрямик спросил я.

Баба вздохнула, сжала губы и жестом позвала внутрь, мол, заходите. Мы прошли в прихожую, разделись и направились в кухню. Баба налила в чайник воды и щелкнула кнопкой.

– Ты же прекрасно знаешь, в чём дело, – отвернув глаза в сторону окна, начала историчка. – И я не понимаю, почему ты ко мне пришёл. Ты сам всё видел и самый первый рванул вниз, распихал всех, кто проходил мимо и смотрел на неё чуть ли не всю большую перемену, – взволнованно говорила Баба. Голос её дрожал.

– На кого? – неуверенно спросил я и посмотрел на Ленку.

Ленка робко сидела в сторонке и молчала. Вокруг неё сиял ободок света, и я даже подумал, что это пиво на меня плохо действует.

– На кого-на кого! Ты издеваться надо мной пришёл? – не выдержала историчка. Глаза её заблестели от слёз. – Ленка Маркова с окна спрыгнула, когда мы  окна законопачивали в кабинете истории! По осени ещё! Вспомнил? Ползимы это дело рассматривали, меня мурыжили…

В голове всплывали туманные воспоминания: открытые окна, усыпанный янтарём двор школы, почти голые деревья и бледное плоское небо. Все дружно законопачивали окна на втором этаже, смеялись, шутили, и лишь вечно грустная Маркова пристроилась в самом последнем окне класса. Лаврова, как обычно, бросала в неё обидные слова, Киззи мерзко хихикала, а класс презрительно взирал на бедную, замученную Ленку, как на таракана. Вдруг, распахнув створки окна, она спрыгнула вниз, легко и непринуждённо, как будто ни о чем не думая – беззаботно полетела, как птица...

Ленка виновато смотрела то на Бабу, то на меня. Свет Марковой становился всё ярче, а внутри меня всё темнело. Из окон смотрели скорбящие сосны, тихо, по-траурному падал снег. Из моих глаз градом катились слёзы. Жалость и светлая, чистая любовь к странной и необычной Марковой сжимали моё сердце и колотили его, как кузнецы, выковывающие заготовку. В груди как будто образовалась чёрная дыра, которая съедала и уничтожала всё на своём пути.

– Да вот же она! Что вы такое говорите? – рыдал я, показывая на Маркову.

Баба, сдерживая слёзы, положила мне руку на плечо, а Ленка всё смотрела на меня и светилась своим лебединым светом нежности и любви.

Назад