Акция Архив

"Северная звезда"-2018

"Северная звезда"-2018

Обнародован список финалистов «Северной звезды»-2018

Литературная премия журнала "Север"

Литературная премия журнала "Север"

Лауреатами за 2017 год стали Андрей Фарутин (г. Петрозаводск), Александр Титов (Липецкая обл.), Олег Мошников (г. Петрозаводск), Алексей Казаков (г. Челябинск).


Позвоните нам
по телефону

− главный редактор, бухгалтерия

8 (814-2) 78-47-36

− факс

8 (814-2) 78-48-05

Free counters!

"Север" № 07-08, стр. 226

Ладони

Сергей МАРКЕЛОВ, Литературный конкурс журнала "Север" СЕВЕРНАЯ ЗВЕЗДА


 

Литературный конкурс журнала «Север» СЕВЕРНАЯ ЗВЕЗДА

Сергей МАРКЕЛОВ

г. Петрозаводск

 

ЛАДОНИ

1

Когда мы убивали комаров, там отрывало лапки кошкам и крылышки птицам. Искалеченные дети и искалеченные судьбы…

 

До недавнего времени я не имел представления о мире. Все, что показывали по телевизору, – лишь о войне. Только спустя много лет я узнал, как жили там. Еще во время учебы в университете нам демонстрировали тот знаменитый сюжет, в котором на фоне палящих орудий журналист рассказывает о последних событиях в каком-то ином, параллельном мире – мире, который вся страна наблюдала через экраны телевизоров. Через искаженную иную реальность, которую создавали долгие годы государство и средства массовой информации.

Телевидение вообще оставило во мне какой-то странный след о тех годах. С экрана телевизора – я хорошо запомнил – показывали горящий Белый дом и танки на улицах Москвы.

– Мама, – спросил я тогда, – а что, война началась?

– Не знаю, – ответила она.

Она действительно не знала. Никто не знал. А война началась, но чуть позже. Тогда же с экранов телевизоров потусторонняя реальность стала входить и в чьи-то дома, квартиры. Вот где-то из соседнего подъезда кого-то выносят. Траурный марш, куча народу... А мы вливаемся в процессию и пытаемся осознать смерть, но как-то не получается. Непонятны все эти слезы, хочется радоваться жизни, веселиться, познавать мир. Когда на углу дома умирает человек, а его сын битый час делает то синеющему, то бледнеющему отцу искусственное дыхание – эта реальность как-то ближе и понятнее. И так органично вписывается в нее подвыпившая медсестра, вываливающаяся из «буханки» со шприцем в руке и со словами «Уже поздно!».

Но вот на соседней улице в каком-то доме раздается душераздирающий вопль. Его услышат только стены и соседи. Это кого-то в очередной раз забрала война. И их эта реальность не касалась, она не здесь, а по ту сторону, в чьих-то чужих семьях и судьбах. Все мы знали, что идет война, но шла она как бы в большом мировом кинотеатре, где всем нам показывали один и тот же непрекращающийся сюжет, пытаясь оправдать бессмысленность всего, что происходило в те годы.

Бессмысленность... Это слово, как назойливый рой пчел, постоянно витало в воздухе. Все знали, что смысла нет, но все воевали. Все смотрели телевизор, все жалели молодых ребят…

 

Десять лет прошло, как я родился. Мы тогда жили в военном городке. В воздухе витала солнечная предвечерняя патока. Медленно и густо она стекала солнечными лучами по серым стенам домов. Вдруг люди высыпали на улицу. Все до единого, казалось, выбежали на забрызганные солнечными лучами тротуары и подняли головы вверх – в синее, намагниченное теплом небо, по которому плыли пушистые облака. А затем вдали послышалось гудение пропеллеров. Очень многие здесь ждали этого гудения. Многие месяцы ожидания для кого-то закончились с этим гудением. Для кого-то, наоборот, лишь прерывающимся тревожным гудением в сердце они закончились раньше.

И все же, обгоняя размеренный ход облаков, на небо вскарабкались тяжелые тушки вертолетов. Они горделиво урчали своими пропеллерами, а завидев нас, людей, которые так ждали этих огромных железных насекомых, начали покачиваться из стороны в сторону, как воин-дикарь виляет бедрами в зловещем танце победителя. Хотя нет, то был не танец победителя, а скорее танец жизни, танец радости – ведь вернулись! Вернулись живыми! И один за другим они проносились по расчистившемуся небу, и каждый обязательно хоть пару раз вильнул своим тяжелым боком. Внизу толпа ликовала. Люди кидали вверх воображаемые шапки, цветы, посылали воздушные поцелуи. Нет, это не победители и не побежденные неслись по небу – то души погибших доставляли выживших домой.

Так закончилась для нас первая война, а на экранах телевизоров наступил мир. Но продлился он недолго, да и был он, похоже, разве что там, за гудящим стеклом лампового ящика. Ведь совсем скоро прогремят взрывы в Москве, Волгодонске и Буйнакске.

Спустя почти двадцать лет я увидел наконец, что и тогда, давно, мир все-таки был. Его не было в выпусках новостей, не было у Рогожкина, у Невзорова. Но он был в фильме талантливого карельского журналиста Александра Колобова. В том фильме люди не только воевали, но и жили. Я впервые увидел дырявые проплешины домов, почерневшие изразцы окон с выбитыми стеклами, людей, на лицах которых навсегда отпечаталась война. И среди этих развалин, как ни странно, своя жизнь – люди ходят, продают что-то, вот женщина наклонилась и моет в луже сапоги, не брезгуя, опускает руку в грязную воду. Что там лужа, когда вокруг смерть облизывает языком жизнь, когда даже здания не в силах ей противостоять. Вот солдат в интервью говорит: не понимаю, кому и зачем это нужно? Но приказ есть приказ. Так глупо и бессмысленно. Оператор, который снял этот фильм, сказал мне, что многим, по отзывам, не хватило в нем войны и стрельбы – то есть зрелища. Не знаю, как другим, а мне войны хватило за те годы, что я рос. Пусть и видел я ее только по телевизору.

А потом война пришла и в нашу дружную компанию. В нашу дружную компанию пришла вторая кампания – такой вот неприятный, кособокий и какой-то даже корявый каламбур…

 

2

Мы были чуть старше десяти. А это – целая жизнь. Год – за десять. Каждый день наполнен событиями. И, кажется, только в нашем дворе были старшие «воспитатели» – ребята, которым впору зажимать девчонок по углам и пить водку (были и такие). Они играли вместе с нами в снежки, заливали горки водой и катались с них зимой на куске картона, ходили с нами на каток. Несется детвора, человек  десять – врассыпную, а за ними трое великовозрастных балбесов. Кого поймают – несдобровать. Замучают. Но ходишь потом довольный, если выдержал их бычьи ужимки, не выдал местоположения товарища. Так играли в «казаки-разбойники».

А вот бывало следом за тобой с горки летит вперед ногами сорок пятого размера лавинообразный здоровенный детина с руками-лопатами и добрыми глазами. Врезается нечаянно тебе в спину так, что дыхание перехватывает и несколько секунд кажется, что умираешь, что никогда уже не вдохнешь. А тот сам перепугался, склонился над тобой, поднимает. Через несколько минут, когда слезы высохли на обмороженных щеках, катаемся дальше. Но тот, здоровенный, уже впереди. Волосы светлые, глаза голубые, руки почему-то постоянно синие.

– Жень, – спросил я у него однажды, – а чего у тебя руки как у мертвеца?

– В смысле? – не понял он.

– Ну, ты посмотри на ладони, – ответил я.

И мы все вместе смотрим завороженно на Женькины ладони. Они большие, просто огромные, отчего-то синюшного цвета и покрытые на холоде каким-то беловатым налетом. Точно – мертвец.

– Блин, правда, – засмеялся Женя.

Смеемся и мы.

Женька Белов был нашим дворовым пиротехником. Жил он с мамой и бабушкой. Об отце его не знал никто. Очень много времени проводил с ребятней. У Андрея питерского дедушка работал на железной дороге и приносил иногда оттуда какие-то красные «блины» размером с консервную банку. Только тоньше раза в три. Так вот Женя каким-то образом подсоединял к этим блинам проводки, и мы всем двором шли за здание санэпидемстанции, что располагалась за домом, на месте старого кладбища, где теперь растут высокие березы и тополя. Там мы, чумазые, плавили свинец вместе с тем же Женькой. Там закапывали этот блин, отходили на почтительное расстояние, разматывая провода, как заправские подрывники. Белов замыкал контакт, и… ба-бах!!! Ни одна китайская петарда, которые заполонили в те годы все магазины, не могла сравниться по силе взрыва с этим странным и непонятным «блином» красного цвета. А по гамме эмоций, что возникали у нас, когда мы неслись оттуда сломя голову, чтобы не засекли, – и подавно. До сих пор не знаю, что это такое. Уже позже Женька умудрился соорудить пульт, который он подсоединял все к тем же «блинам», и взрыв становился еще красочнее. За возможность нажать на заветную кнопку мы были готовы даже поссориться друг с другом и не разговаривать несколько дней – лишь бы самому, лишь бы собственноручно... Доходило и до драки.

Ну а на Новый год у нас была традиция. Все тот же дедушка с той же работы приносил сигнальные свечи, которые горели очень долго странным зеленым свечением. После него всё вокруг, источающее свет, тоже окрашивалось бледно-зеленым. Для дворовой детворы примерно через полтора-два часа после наступления Нового года начинался «крестный ход». С этой самой свечой мы наворачивали круги по нашему заросшему вишней, черемухой, березами и тополями зимнему двору. И всегда где-то во главе процессии возвышающейся громадой шел наш Женя Белов. Всегда с нами. В то время, когда все его сверстники меняли малолетних шалав за бутылкой портвейна, который я сам попробую только года три-четыре спустя, он ни разу, кажется, не злоупотребил алкоголем. Никто ни разу не видел его даже выпившим. Когда многие из тех, кто поначалу так же сновал с нами из одного дворового угла в другой, уже дышали парами бензина или клея, покупали не раз самогон и медленно себя уничтожали, Женя Белов с большим удовольствием учил нас, малолеток, карточным играм.

Частенько к нам присоединялся его хороший друг – хромой на обе ноги в результате, кажется, какой-то родовой травмы. Будущий священник. Тогда он еще учился в семинарии. Поскольку я один из немногих любил играть в шахматы, то мы частенько устраивали за дворовым столом партейку-другую. И где-то рядом всегда был Женька. То уйдет незнамо куда, то придет. Чем он занимался, где учился – я не помню, да и, кажется, никто об этом не знал. Мы просто радовались жизни, принимали каждый прожитый день с удовольствием, веселились. Школ и университетов в те сладостные моменты для нас не существовало.

Спустя несколько лет этот его друг стал священником. А еще чуть позже вместе с женой он разбился на машине. Они похоронены рядом с часовней и могилой Настеньки, местной святой, на Екатерининском кладбище. На память о нем у меня оставалась книга – сборник различных игр на все случаи жизни. Недавно я подарил ее своему товарищу. А вот от Женьки Белова у нас остались только воспоминания.

Ведь та война из параллельной вселенной все ближе подступала к нам. В 1999-м началась вторая Чеченская кампания. Чуть раньше Женю Белова забрали в армию. Тогда еще служили два года, после учебки он решил заработать – согласился отправиться в «горячую точку».

В конце лета я уехал домой, на север. В сентябре как раз должен был вернуться наш солдат. Он и в армии стал сапером – наверно, те самые красные «блины», словно отсвет планеты Марс, сыграли свою роль. Ему оставалось служить всего месяц…

Долгие гудки. Тогда еще звонили с домашнего на домашний.

– Ал-ле, – ответил, скребя по трубке, старушечий голос.

– Здравствуйте. Аню можно? – попросил я.

– Минуту.

В трубке зашуршало. Шаги, голоса, шаги…

– Алле!

– Привет!

– Ой, привет!!! Как ты?

– Все хорошо. Вот решил позвонить…

– А я уж думала, не позвонишь. После того, как мы…

– Да ладно. Не вспоминать же всю жизнь.

– Ну да. А ты скучал?

– Возможно. А ты?

– Я скучала. По нашим старым прогулкам. По теплым летним вечерам. За все лето ты так ни разу и не зашел.

– На то были причины.

– Да. Я знаю, я сама виновата. А помнишь, как ты спросил, почему так получается? А я ответила, потому что у тебя ноги короткие. Помнишь?

– Помню…

– Ты тогда страдал.

– Да уж. От неразделенной любви. Хм. Совсем забыл, а Женька-то вернулся?

– Ой, а ты не знаешь ведь?

И голос погрустнел. И дыхание участилось и взволновалось, взвинтилось над телефонным динамиком.

– Это, знаешь, какой-то кошмар. Он погиб.

– Как это?

– Не знаю, точно никто не говорит. По слухам, шла колонна и одна из машин подорвалась, то ли ее обстреляли. По другой версии, ему оставалось пару недель до дома и его что-то там отправили разминировать. Ну и… В общем, хоронили мы его всем двором. Маму его жалко. И бабушку. Совсем одни остались. Цветов на могиле было уйма. Мама… Лица нет… До сих пор не могу поверить, что Женька…

Тогда та война и приблизилась к нам вплотную. Я в то время отдалился на почтительное расстояние первым – мы переехали в Североморск. Но остальные столкнулись с ней совсем близко, потому как это ведь и есть война, когда хоронят тех, кого ты знал. И ни выстрелы, ни взрывы, ни обстрелы, нет – а та колонна, что собралась, но на этот раз не у новогодней сигнальной свечи – то проводили в последний путь Женю Белова.

Многие его сверстники, те самые, кто в то время не выпускал бутылку из рук, живы до сих пор. Большинство до сих пор ее и не выпускают. И уж о том, что такое «горячая точка», не ведают, зато знают, что такое «белая горячка». А Женя хотел просто немного заработать. Возможно, для мамы. Возможно, для себя. Кто теперь об этом думает? Особенно когда, покачивая цинковыми боками, он вернулся, как когда-то возвращались тяжелые вертолеты. Что он там делал: убивал ли, воевал – не воевал? Мы никогда об этом не узнаем.

Был, оказывается, мир. Хоть все это время у нас не прекращалась на экранах телевизоров и в наших головах война. И не только у нас, но и там, как оказалось, он тоже был. У каждого была своя война и свой мир. Значит, похоже, нет победивших и нет побежденных… Есть только выжившие и погибшие.

Но мне почему-то больше з

апомнились не взрывы и артобстрелы, что крутили по телевизору, не закопанные в землю пленные, не разрушенные дома, что я увидел уже позже, и не здоровенная лужа под мостом где-то в центре Грозного, где взорвали какого-то генерала. И не знаменитые интервью с Басаевым, нет.

Мне запомнились ладони. Синеватого цвета под пасмурным, холодным осенним небом, обветренные, большие, как лопасти вертолета, ладони.

 

Назад